Tags: Толстой Л. Н.

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 6-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«"Юхванка-Мудреный хочетъ лошадь продать", прочелъ Нехлюдовъ въ записной книжечкѣ и перешелъ черезъ улицу, ко двору Юхванки-Мудренаго. Юхванкина изба была тщательно покрыта соломой съ барскаго гумна и срублена изъ свѣжаго свѣтло-сѣраго осиноваго лѣса (тоже изъ барскаго заказа), съ двумя выкрашенными красными ставнями у оконъ и крылечкомъ съ навѣсомъ и съ затѣйливыми, вырѣзанными изъ тесинъ перильцами. Сѣнцы и холодная изба были тоже исправныя; но общій видъ довольства и достатка, который имѣла эта связь, нарушался нѣсколько пригороженною къ воротищамъ клѣтью съ недоплетеннымъ заборомъ и раскрытымъ навѣсомъ, виднѣвшимся изъ-за нея. Въ то самое время, какъ Нехлюдовъ подходилъ съ одной стороны къ крыльцу, съ другой подходили двѣ крестьянскія женщины съ полнымъ ушатомъ. Одна изъ нихъ была жена, другая — мать Юхванки-Мудренаго. Первая была плотная румяная баба, съ необыкновенно развитою грудью и широкими мясистыми скулами. На ней была чистая, шитая на рукавахъ и воротникѣ рубаха, такая же занавѣска, новая понява, коты, бусы и вышитая красною бумагой и блестками четверо-угольная щегольская кичка. Конецъ водоноса не покачивался, а плотно лежалъ на ея широкомъ и твердомъ плечѣ. Легкое напряженіе, замѣтное въ красномъ лицѣ ея, въ изгибѣ спины и мѣрномъ движеніи рукъ и ногъ, выказывало въ ней необыкновенное здоровье и мужскую сиду. Юхванкина мать, несшая другой конецъ водоноса, была, напротивъ, одна...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 5-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«"Да, я еще хотѣлъ сказать тебѣ", — сказалъ Нехлюдовъ, — "отчего у тебя навозъ не вывезенъ?" — "Какой у меня навозъ, батюшка ваше сіятельство! И возить-то нечего. Скотина моя какая? Кобыленка одна да жеребенокъ, а телушку осенью изъ телятъ дворнику отдалъ — вотъ и скотина моя вся". — "Такъ какъ же, у тебя скотины мало, а ты еще телку изъ телятъ отдалъ?" — съ удивленіемъ спросилъ баринъ. — "А чѣмъ кормить станешь?" — "Развѣ у тебя соломы-то недостанетъ, чтобы корову прокормить? У другихъ достаетъ же". — "У другихъ земли навозныя, а моя земля глина одна, ничего не сдѣлаешь". — "Такъ вотъ и навозь ее, чтобы не было глины; а земля хлѣбъ родитъ, и будетъ чѣмъ скотину кормить". — "Да и скотины-то нѣту, такъ какой навозъ будетъ". "Это странный cercle vicieux", подумалъ Нехлюдовъ, но рѣшительно не могъ придумать, что посовѣтовать мужику. — "Опять и то сказать, ваше сіятельство, не навозъ хлѣбъ родитъ, а все Богъ", — продолжалъ Чурисъ. — "Вотъ у меня лѣтось на прѣсномъ осьминникѣ шесть копенъ стало, а съ навозной и крестца не собрали. Никто, какъ Богъ!" — прибавилъ онъ со вздохомъ. — "Да и скотина ко двору нейдетъ къ нашему. Вотъ шестой годъ не живетъ. Лѣтось одна телка издохла, другую продалъ: кормиться нечѣмъ было, а въ запрошлый годъ важная корова пала: пригнали изъ стада — ничего не было, вдругъ зашаталась, зашаталась, и паръ вонъ. Все мое несчастье!" — "Ну, братецъ, чтобы ты не говорилъ, что у тебя скотины нѣтъ оттого, что корму"...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 4-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Молодому помѣщику видно хотѣлось еще спросить что-то у хозяевъ; онъ не вставалъ съ лавки и нерѣшительно поглядывалъ то на Чуриса, то въ пустую нетопленную печь. — "Что, вы ужъ обѣдали?" — наконецъ спросилъ онъ. Подъ усами Чуриса обозначилась насмѣшливая улыбка, какъ будто ему смѣшно было, что баринъ дѣлаетъ такіе глупые вопросы; онъ ничего не отвѣтилъ. — "Какой обѣдъ, кормилецъ?" — тяжело вздыхая, проговорила баба: — "хлѣбушка поснѣдали — вотъ и обѣдъ нашъ. За сныткой нынче ходить неколи было, такъ и щецъ сварить не изъ чего, а что квасу было, такъ ребятамъ дала". — "Нынче постъ голодный, ваше сіятельство", — вмѣшался Чурисъ, поясняя слова бабы: — "хлѣбъ да лукъ — вотъ и пища наша мужицкая. Еще слава ти Господи хлѣбушка-то у меня, по милости вашей, по сю пору хватило, а то сплошь у нашихъ мужиковъ и хлѣба-то нѣтъ. Луку нынѣ вездѣ незародъ. У Михайла-огородника — анадысь посылали — за пучокъ по грошу берутъ, а покупать нашему брату неоткуда. Съ Пасхи почитай-то и въ церкву Божью не ходимъ, и свѣчку Миколѣ купитъ не на что". Нехлюдовъ уже давно зналъ не по слухамъ, не на вѣру къ словамъ другихъ, а на дѣлѣ всю ту крайнюю степень бѣдности, въ которой находились его крестьяне; но вся дѣйствительность эта была такъ несообразна со всѣмъ воспитаніемъ его, складомъ ума и образомъ жизни, что онъ противъ воли забывалъ истину, и всякій разъ, когда ему, какъ теперь, живо, осязательно напоминали ее, у него...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 3-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Нехлюдовъ вошелъ въ избу. Неровныя закопченныя стѣны въ черномъ углу были увѣшаны разнымъ тряпьемъ и платьемъ, а въ красномъ — буквально покрыты красноватыми тараканами, собравшимися около образовъ и лавки. Въ серединѣ этой черной, смрадной шестиаршинной избенки, въ потолкѣ была большая щель и, несмотря на то, что въ двухъ мѣстахъ стояли подпорки, потолокъ такъ погнулся, что, казалось, съ минуты на минуту угрожалъ разрушеніемъ. — "Да, изба очень плоха", — сказалъ баринъ, всматриваясь въ лицо Чурисенка, который, казалось, не хотѣлъ начинать говорить объ этомъ предметѣ. — "Задавитъ насъ и ребятишекъ задавитъ", — начала слезливымъ голосомъ приговаривать баба, прислонившись къ печи подъ полатями. — "Ты не говори!" — строго сказалъ Чурисъ и съ тонкою, чуть замѣтной улыбкой, обозначившеюся подъ его пошевелившимися усами, обратился къ барину: — "и ума не приложу, что съ ней дѣлать, ваше сіятельство, съ избой-то; и подпорки, и подкладки клалъ, — ничего нельзя исдѣлать". — "Какъ тутъ зиму зимовать? Охъ-охъ-о!" — сказала баба. — "Оно, коли еще подпорки поставить, новый накатникъ настлать", — перебилъ ее мужъ съ спокойнымъ, дѣловымъ выраженіемъ, — "да одинъ переметъ перемѣнить, такъ, можетъ, какъ-нибудь пробьемся зиму-то. Прожить можно, только избу всю подпорками загородишь — вотъ что; а тронь ее, такъ щепки живой не будетъ; только поколи стоитъ — держится", — заключилъ онъ, видимо весьма довольный тѣмъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 2-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«У молодого помѣщика, какъ онъ писалъ своей теткѣ, были составлены правила дѣйствій по своему хозяйству, и вся жизнь и занятія его были распредѣлены по часамъ, днямъ, мѣсяцамъ. Воскресенье было назначено для пріема просителей, дворовыхъ и мужиковъ, для обхода хозяйства бѣдныхъ крестьянъ и для поданія помощи съ согласія міра, который собирался вечеромъ каждое воскресенье и долженъ былъ рѣшать, кому и какую помощь нужно было оказывать. Въ такихъ занятіяхъ прошло болѣе года, и молодой человѣкъ былъ уже не совсѣмъ новичокъ ни въ практическомъ, ни въ теоретическомъ знаніи хозяйства. Было ясное іюньское воскресенье, когда Нехлюдовъ, напившись кофе и пробѣжавъ главу "Maison Rustique", съ записной книжкой и пачкой ассигнацій въ карманѣ своего легонькаго пальто, вышелъ изъ большого съ колоннадами и террасами деревенскаго дома, въ которомъ занималъ внизу одну маленькую комнатку, и по нечищеннымъ, заросшимъ дорожкамъ стараго англійскаго сада направился къ селу, расположенному по обѣимъ сторонамъ большой дороги. Нехлюдовъ былъ высокій, стройный молодой человѣкъ съ большими, густыми, вьющимися темно-русыми волосами, съ свѣтлымъ блескомъ въ черныхъ глазахъ, свѣжими щеками и румяными губами, надъ которыми только показывался первый пушокъ юности. Во всѣхъ движеніяхъ его и походкѣ замѣтны были сила, энергія и добродушное самодовольство молодости. Крестьянскій народъ пестрыми толпами возвращался...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 1-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Князю Нехлюдову было девятнадцать лѣтъ, когда онъ изъ 3-го курса университета пріѣхалъ на лѣтнія вакаціи въ свою деревню и одинъ пробылъ въ ней все лѣто. Осенью онъ неустановившейся, ребяческой рукой написалъ къ своей теткѣ, графинѣ Бѣлорѣцкой, которая, по его понятіямъ, была его лучшій другъ и самая геніальная женщина въ мірѣ, слѣдующее переведенное здѣсь французское письмо: "Милая тетушка! Я принялъ рѣшеніе, отъ котораго должна зависѣть участь всей моей жизни. Я выхожу изъ университета, чтобъ посвятить себя жизни въ деревнѣ, потому что чувствую, что рожденъ для нея. Ради Бога, милая тетушка, не смѣйтесь надо мной. Вы скажете, что я молодъ; можетъ-быть, точно, я еще ребенокъ, но это не мѣшаетъ мнѣ чувствовать мое призваніе, желать дѣлать добро и любить его. Какъ я вамъ писалъ уже, я нашелъ дѣла въ неописанномъ разстройствѣ. Желая ихъ привести въ порядокъ и вникнувъ въ нихъ, я открылъ, что главное зло заключается въ самомъ жалкомъ, бѣдственномъ положеніи мужиковъ, и зло такое, которое можно исправить только трудомъ и терпѣніемъ. Если бы вы только могли видѣть двухъ моихъ мужиковъ, Давыда и Ивана, и жизнь, которую они ведутъ съ своими семействами, я увѣренъ, что одинъ видъ этихъ двухъ несчастныхъ убѣдилъ бы васъ больше, чѣмъ все то, что я могу сказать вамъ, чтобъ объяснить мое намѣреніе. Не моя ли священная и прямая обязанность заботиться о счастіи этихъ семисотъ человѣкъ, за которыхъ я долженъ буду"...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Встрѣча въ отрядѣ съ моск. знакомымъ" (1921)

Лев Николаевич Толстой«Мы стояли въ отрядѣ. Дѣла уже кончались, дорубали просѣку и съ каждымъ днемъ ожидали изъ штаба приказа объ отступленіи въ крѣпость. Нашъ дивизіонъ батарейныхъ орудій стоялъ на скатѣ крутого горнаго хребта, оканчивающагося быстрою горною рѣчкой Мечикомъ, и долженъ былъ обстрѣливать разстилавшуюся впереди равнину. На живописной равнинѣ этой, внѣ выстрѣла, изрѣдка, особенно передъ вечеромъ, тамъ и сямъ показывались невраждебныя группы конныхъ горцевъ, выѣзжавшихъ изъ любопытства посмотрѣть на русскій лагерь. Вечеръ былъ ясный, тихій и свѣжій, какъ обыкновенно декабрьскіе вечера на Кавказѣ; солнце спускалось за крутымъ отрогомъ горъ налѣво и бросало розовые лучи на палатки, разсыпанныя по горѣ, на движущіяся группы солдатъ и на наши два орудія, тяжело, какъ будто вытянувъ шеи, неподвижно стоявшія въ двухъ шагахъ отъ насъ на земляной батареѣ. Пѣхотный пикетъ, расположенный на бугрѣ налѣво, отчетливо обозначался на прозрачномъ свѣтѣ заката со своими козлами ружей, фигурой часового, группой солдатъ и дымомъ разложеннаго костра. Направо и налѣво, по полугорѣ, на черной притоптанной землѣ бѣлѣли палатки, а за палатками чернѣли голые стволы чинарскаго лѣса, въ которомъ безпрестанно стучали топорами, трещали костры и съ грохотомъ падали подрубленныя деревья. Голубоватый дымъ трубой поднимался со всѣхъ сторонъ въ свѣтло-синее морозное небо. Мимо палатокъ и низами около ручья тянулись съ топотомъ казаки...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. Разсказъ "Рубка лѣса". Глава 13-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Уже была темная ночь, и только костры тускло освѣщали лагерь, когда я, окончивъ уборку, подошелъ къ своимъ солдатамъ. Большой пень, тлѣя, лежалъ на угляхъ. Вокругъ его сидѣли только трое: Антоновъ, поворачивавшій въ огнѣ котелокъ, въ которомъ варился рябко, Ждановъ, хворостинкой задумчиво разгребавшій золу, и Чикинъ, со своею вѣчно нераскуренною трубочкой. Остальные уже расположились на отдыхъ — кто подъ ящиками, кто въ сѣнѣ, кто около костровъ. При слабомъ свѣтѣ углей, я различалъ знакомыя мнѣ спины, ноги, головы; въ числѣ послѣднихъ былъ и рекрутикъ, который, придвинувшись къ самому огню, казалось, спалъ уже. Антоновъ далъ мнѣ мѣсто. Я сѣлъ подлѣ него и закурилъ папиросу. Запахъ тумана и дыма отъ сырыхъ дровъ, распространяясь по всему воздуху, ѣлъ глаза, и та же сырая мгла сыпалась съ мрачнаго неба. Подлѣ насъ слышались мѣрное храпѣнье, трескъ сучьевъ въ огнѣ, легкій говоръ и изрѣдка бряцанье ружей пѣхоты. Вездѣ кругомъ пылали: костры, освѣщая въ небольшомъ кругѣ вокругъ себя черныя тѣни солдатъ. Около ближайшихъ костровъ я различалъ на освѣщенныхъ мѣстахъ фигуры голыхъ солдатъ, надъ самымъ пламенемъ махающихъ своими рубахами. Еще много людей не спало, двигалось и говорило на пространствѣ пятнадцати квадратныхъ саженъ; но мрачная, глухая ночь давала свой особенный таинственный тонъ всему этому движенію, какъ будто каждый чувствовалъ эту мрачную тишину и боялся нарушить ея спокойную гармонію...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. Разсказъ "Рубка лѣса". Глава 12-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Предположеніе мое тотчасъ же подтвердилось. Капитанъ Крафтъ попросилъ водки, назвавъ ее горилкой, и ужасно крякнулъ и закинулъ голову, выпивая рюмку. — "Что, господа, поколесовали мы нынче по равнинамъ Чечни..." — началъ было онъ, но, увидавъ дежурнаго офицера, тотчасъ замолчалъ, предоставивъ майору отдавать свои приказанія. — "Что, вы обошли цѣпь?" — "Обошелъ-съ". — "А секреты высланы?" — "Высланы-съ". — "Такъ вы передайте приказаніе ротнымъ командирамъ, чтобы были какъ можно осторожнѣе". — "Слушаю-съ". Майоръ прищурилъ глаза и глубокомысленно задумался. — "Да скажите, что люди могутъ теперь варитъ кашу". — "Они ужъ варятъ". — "Хорошо. Можете идти-съ". — "Ну-съ, такъ вотъ мы считали, что нужно офицеру", — продолжалъ майоръ, съ снисходительною улыбкой обращаясь къ намъ. — "Давайте считать". — "Нужно вамъ одинъ мундиръ и брюки... такъ-съ?" — "Такъ-съ". — "Это, положимъ, пятьдесятъ рублей на два года, стало-быть, въ годъ двадцать пять рублей на одежду; потомъ на ѣду, каждый день по два абаза... такъ-съ?" — "Такъ-съ... это даже много". — "Ну, да я кладу. Ну, на лошадь съ сѣдломъ для ремонта 30 руб. — вотъ и все. Выходить всего 25, да 120, да 30 = 175. Все вамъ остается еще на роскошь, на чай и на сахаръ и на табакъ — рублей двадцать. Изволите видѣть?.. Правда, Николай Ѳедорычъ?" — "Нѣтъ-съ, позвольте, Абрамъ Ильичъ!" — робко сказалъ адъютантъ: — "ничего-съ на чай и сахаръ не останется. Вы кладете одну пару на два...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. Разсказъ "Рубка лѣса". Глава 11-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Въ это время послышался снаружи голосъ баталіоннаго командира: "съ кѣмъ это вы, Николай Ѳедоровичъ?" Болховъ назвалъ меня, и вслѣдъ за тѣмъ въ балаганъ влѣзли три офицера: майоръ Кирсановъ, адъютантъ его баталіона и ротный командиръ Тросенко. Кирсановъ былъ невысокій, полный мужчина, съ черными усиками, румяными щеками и масляными глазками. Глазки эти были самою замѣчательною чертой въ его физіономіи. Когда онъ смѣялся, то отъ нихъ оставались только двѣ влажныя звѣздочки, и звѣздочки эти вмѣстѣ съ натянутыми губами и вытянутою шеей принимали иногда престранное выраженіе безсмысленности. Кирсановъ въ полку велъ и держалъ себя лучше всякаго другого: подчиненные не бранили, а начальники уважали его, хотя общее мнѣніе о немъ было, что онъ очень недалекъ. Онъ зналъ службу, былъ исправенъ и усерденъ, всегда былъ при деньгахъ, имѣлъ коляску и повара и весьма натурально умѣлъ притворяться гордымъ. — "О чемъ это толкуете, Николай Ѳедоровичъ?" — сказалъ онъ входя. — "Да вотъ о пріятностяхъ здѣшней службы". Но въ это время Кирсановъ замѣтилъ меня, юнкера, и потому, чтобы дать почувствовать мнѣ свое значеніе, какъ будто не слушая отвѣта Болхова и глядя на барабанъ, спросилъ: "Что, устали, Николай Ѳедоровичъ?" — "Нѣтъ, вѣдь мы..." — началъ было Болховъ. Но опять, должно-быть, достоинство баталіоннаго командира требовало перебить и сдѣлать новый вопросъ: "А вѣдь славное дѣло было нынче?" Баталіонный адъютантъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...