September 20th, 2021

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 1-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Князю Нехлюдову было девятнадцать лѣтъ, когда онъ изъ 3-го курса университета пріѣхалъ на лѣтнія вакаціи въ свою деревню и одинъ пробылъ въ ней все лѣто. Осенью онъ неустановившейся, ребяческой рукой написалъ къ своей теткѣ, графинѣ Бѣлорѣцкой, которая, по его понятіямъ, была его лучшій другъ и самая геніальная женщина въ мірѣ, слѣдующее переведенное здѣсь французское письмо: "Милая тетушка! Я принялъ рѣшеніе, отъ котораго должна зависѣть участь всей моей жизни. Я выхожу изъ университета, чтобъ посвятить себя жизни въ деревнѣ, потому что чувствую, что рожденъ для нея. Ради Бога, милая тетушка, не смѣйтесь надо мной. Вы скажете, что я молодъ; можетъ-быть, точно, я еще ребенокъ, но это не мѣшаетъ мнѣ чувствовать мое призваніе, желать дѣлать добро и любить его. Какъ я вамъ писалъ уже, я нашелъ дѣла въ неописанномъ разстройствѣ. Желая ихъ привести въ порядокъ и вникнувъ въ нихъ, я открылъ, что главное зло заключается въ самомъ жалкомъ, бѣдственномъ положеніи мужиковъ, и зло такое, которое можно исправить только трудомъ и терпѣніемъ. Если бы вы только могли видѣть двухъ моихъ мужиковъ, Давыда и Ивана, и жизнь, которую они ведутъ съ своими семействами, я увѣренъ, что одинъ видъ этихъ двухъ несчастныхъ убѣдилъ бы васъ больше, чѣмъ все то, что я могу сказать вамъ, чтобъ объяснить мое намѣреніе. Не моя ли священная и прямая обязанность заботиться о счастіи этихъ семисотъ человѣкъ, за которыхъ я долженъ буду"...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 2-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«У молодого помѣщика, какъ онъ писалъ своей теткѣ, были составлены правила дѣйствій по своему хозяйству, и вся жизнь и занятія его были распредѣлены по часамъ, днямъ, мѣсяцамъ. Воскресенье было назначено для пріема просителей, дворовыхъ и мужиковъ, для обхода хозяйства бѣдныхъ крестьянъ и для поданія помощи съ согласія міра, который собирался вечеромъ каждое воскресенье и долженъ былъ рѣшать, кому и какую помощь нужно было оказывать. Въ такихъ занятіяхъ прошло болѣе года, и молодой человѣкъ былъ уже не совсѣмъ новичокъ ни въ практическомъ, ни въ теоретическомъ знаніи хозяйства. Было ясное іюньское воскресенье, когда Нехлюдовъ, напившись кофе и пробѣжавъ главу "Maison Rustique", съ записной книжкой и пачкой ассигнацій въ карманѣ своего легонькаго пальто, вышелъ изъ большого съ колоннадами и террасами деревенскаго дома, въ которомъ занималъ внизу одну маленькую комнатку, и по нечищеннымъ, заросшимъ дорожкамъ стараго англійскаго сада направился къ селу, расположенному по обѣимъ сторонамъ большой дороги. Нехлюдовъ былъ высокій, стройный молодой человѣкъ съ большими, густыми, вьющимися темно-русыми волосами, съ свѣтлымъ блескомъ въ черныхъ глазахъ, свѣжими щеками и румяными губами, надъ которыми только показывался первый пушокъ юности. Во всѣхъ движеніяхъ его и походкѣ замѣтны были сила, энергія и добродушное самодовольство молодости. Крестьянскій народъ пестрыми толпами возвращался...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 3-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Нехлюдовъ вошелъ въ избу. Неровныя закопченныя стѣны въ черномъ углу были увѣшаны разнымъ тряпьемъ и платьемъ, а въ красномъ — буквально покрыты красноватыми тараканами, собравшимися около образовъ и лавки. Въ серединѣ этой черной, смрадной шестиаршинной избенки, въ потолкѣ была большая щель и, несмотря на то, что въ двухъ мѣстахъ стояли подпорки, потолокъ такъ погнулся, что, казалось, съ минуты на минуту угрожалъ разрушеніемъ. — "Да, изба очень плоха", — сказалъ баринъ, всматриваясь въ лицо Чурисенка, который, казалось, не хотѣлъ начинать говорить объ этомъ предметѣ. — "Задавитъ насъ и ребятишекъ задавитъ", — начала слезливымъ голосомъ приговаривать баба, прислонившись къ печи подъ полатями. — "Ты не говори!" — строго сказалъ Чурисъ и съ тонкою, чуть замѣтной улыбкой, обозначившеюся подъ его пошевелившимися усами, обратился къ барину: — "и ума не приложу, что съ ней дѣлать, ваше сіятельство, съ избой-то; и подпорки, и подкладки клалъ, — ничего нельзя исдѣлать". — "Какъ тутъ зиму зимовать? Охъ-охъ-о!" — сказала баба. — "Оно, коли еще подпорки поставить, новый накатникъ настлать", — перебилъ ее мужъ съ спокойнымъ, дѣловымъ выраженіемъ, — "да одинъ переметъ перемѣнить, такъ, можетъ, какъ-нибудь пробьемся зиму-то. Прожить можно, только избу всю подпорками загородишь — вотъ что; а тронь ее, такъ щепки живой не будетъ; только поколи стоитъ — держится", — заключилъ онъ, видимо весьма довольный тѣмъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 4-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Молодому помѣщику видно хотѣлось еще спросить что-то у хозяевъ; онъ не вставалъ съ лавки и нерѣшительно поглядывалъ то на Чуриса, то въ пустую нетопленную печь. — "Что, вы ужъ обѣдали?" — наконецъ спросилъ онъ. Подъ усами Чуриса обозначилась насмѣшливая улыбка, какъ будто ему смѣшно было, что баринъ дѣлаетъ такіе глупые вопросы; онъ ничего не отвѣтилъ. — "Какой обѣдъ, кормилецъ?" — тяжело вздыхая, проговорила баба: — "хлѣбушка поснѣдали — вотъ и обѣдъ нашъ. За сныткой нынче ходить неколи было, такъ и щецъ сварить не изъ чего, а что квасу было, такъ ребятамъ дала". — "Нынче постъ голодный, ваше сіятельство", — вмѣшался Чурисъ, поясняя слова бабы: — "хлѣбъ да лукъ — вотъ и пища наша мужицкая. Еще слава ти Господи хлѣбушка-то у меня, по милости вашей, по сю пору хватило, а то сплошь у нашихъ мужиковъ и хлѣба-то нѣтъ. Луку нынѣ вездѣ незародъ. У Михайла-огородника — анадысь посылали — за пучокъ по грошу берутъ, а покупать нашему брату неоткуда. Съ Пасхи почитай-то и въ церкву Божью не ходимъ, и свѣчку Миколѣ купитъ не на что". Нехлюдовъ уже давно зналъ не по слухамъ, не на вѣру къ словамъ другихъ, а на дѣлѣ всю ту крайнюю степень бѣдности, въ которой находились его крестьяне; но вся дѣйствительность эта была такъ несообразна со всѣмъ воспитаніемъ его, складомъ ума и образомъ жизни, что онъ противъ воли забывалъ истину, и всякій разъ, когда ему, какъ теперь, живо, осязательно напоминали ее, у него...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 5-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«"Да, я еще хотѣлъ сказать тебѣ", — сказалъ Нехлюдовъ, — "отчего у тебя навозъ не вывезенъ?" — "Какой у меня навозъ, батюшка ваше сіятельство! И возить-то нечего. Скотина моя какая? Кобыленка одна да жеребенокъ, а телушку осенью изъ телятъ дворнику отдалъ — вотъ и скотина моя вся". — "Такъ какъ же, у тебя скотины мало, а ты еще телку изъ телятъ отдалъ?" — съ удивленіемъ спросилъ баринъ. — "А чѣмъ кормить станешь?" — "Развѣ у тебя соломы-то недостанетъ, чтобы корову прокормить? У другихъ достаетъ же". — "У другихъ земли навозныя, а моя земля глина одна, ничего не сдѣлаешь". — "Такъ вотъ и навозь ее, чтобы не было глины; а земля хлѣбъ родитъ, и будетъ чѣмъ скотину кормить". — "Да и скотины-то нѣту, такъ какой навозъ будетъ". "Это странный cercle vicieux", подумалъ Нехлюдовъ, но рѣшительно не могъ придумать, что посовѣтовать мужику. — "Опять и то сказать, ваше сіятельство, не навозъ хлѣбъ родитъ, а все Богъ", — продолжалъ Чурисъ. — "Вотъ у меня лѣтось на прѣсномъ осьминникѣ шесть копенъ стало, а съ навозной и крестца не собрали. Никто, какъ Богъ!" — прибавилъ онъ со вздохомъ. — "Да и скотина ко двору нейдетъ къ нашему. Вотъ шестой годъ не живетъ. Лѣтось одна телка издохла, другую продалъ: кормиться нечѣмъ было, а въ запрошлый годъ важная корова пала: пригнали изъ стада — ничего не было, вдругъ зашаталась, зашаталась, и паръ вонъ. Все мое несчастье!" — "Ну, братецъ, чтобы ты не говорилъ, что у тебя скотины нѣтъ оттого, что корму"...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 3-й. Повѣсть "Утро помѣщика". Глава 6-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«"Юхванка-Мудреный хочетъ лошадь продать", прочелъ Нехлюдовъ въ записной книжечкѣ и перешелъ черезъ улицу, ко двору Юхванки-Мудренаго. Юхванкина изба была тщательно покрыта соломой съ барскаго гумна и срублена изъ свѣжаго свѣтло-сѣраго осиноваго лѣса (тоже изъ барскаго заказа), съ двумя выкрашенными красными ставнями у оконъ и крылечкомъ съ навѣсомъ и съ затѣйливыми, вырѣзанными изъ тесинъ перильцами. Сѣнцы и холодная изба были тоже исправныя; но общій видъ довольства и достатка, который имѣла эта связь, нарушался нѣсколько пригороженною къ воротищамъ клѣтью съ недоплетеннымъ заборомъ и раскрытымъ навѣсомъ, виднѣвшимся изъ-за нея. Въ то самое время, какъ Нехлюдовъ подходилъ съ одной стороны къ крыльцу, съ другой подходили двѣ крестьянскія женщины съ полнымъ ушатомъ. Одна изъ нихъ была жена, другая — мать Юхванки-Мудренаго. Первая была плотная румяная баба, съ необыкновенно развитою грудью и широкими мясистыми скулами. На ней была чистая, шитая на рукавахъ и воротникѣ рубаха, такая же занавѣска, новая понява, коты, бусы и вышитая красною бумагой и блестками четверо-угольная щегольская кичка. Конецъ водоноса не покачивался, а плотно лежалъ на ея широкомъ и твердомъ плечѣ. Легкое напряженіе, замѣтное въ красномъ лицѣ ея, въ изгибѣ спины и мѣрномъ движеніи рукъ и ногъ, выказывало въ ней необыкновенное здоровье и мужскую сиду. Юхванкина мать, несшая другой конецъ водоноса, была, напротивъ, одна...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Бѣгство". Часть 1-я. Глава 1-я (1932)

Марк Александрович Алданов«Между двойными стеклами оконъ осенью не положили ваты, не поставили стаканчиковъ съ сѣрной кислотой. Паркетовъ не натирали три мѣсяца, субботнихъ уборокъ не дѣлали. Но работы у Маруси было больше, чѣмъ прежде. Послѣ смерти барыни горничная ушла, и Маруся осталась у Яценко одной прислугой. Доходы ея отъ этого не увеличились; на чай теперь почти никто не оставлялъ; въ передней, уходя, гости надѣвали шубы безъ помощи Маруси и, стараясь на нее не глядѣть, смущенно выходили на улицу. Маруся у дверей строго-пристально на нихъ смотрѣла, впрочемъ больше потому, что этого требовалъ профессіональный долгъ. Въ дѣйствительности чувства ея были сложныя: ей и жалко было господъ, но было и пріятно, что всѣ они раззорились. Такое же чувство, только еще болѣе тонкое, Маруся испытывала и въ отношеніи Николая Петровича. Соболѣзнованіе въ ней преобладало: она искренно любила барина, Витю, и заливалась непритворными слезами, когда отъ новой болѣзни, называвшейся испанкой, скоропостижно умерла Наталья Михайловна (хоть ее прислуга любила значительно меньше). Тѣмъ не менѣе Маруся говорила теперь съ Николаемъ Петровичемъ грубовато-фамильярнымъ тономъ, который прежде былъ бы невозможенъ. Жалованья ей давно не платили. Питались они все хуже. Съѣстные припасы трудно было доставать въ Петербургѣ и за большія деньги, а у нихъ въ домѣ денегъ было очень мало. Витя завтракалъ въ училищѣ, обѣдалъ и жилъ у Кременецкихъ, которые...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Бѣгство". Часть 1-я. Глава 2-я (1932)

Марк Александрович Алданов«Николай Петровичъ тотчасъ послѣ февральской революціи былъ назначенъ по своему вѣдомству на видную должность четвертаго класса. Быстрый скачокъ по службѣ его смутилъ, — особенно неловко было передъ старыми сослуживцами. Но въ ту пору посыпалось очень много самыхъ неожиданныхъ назначеній, и скрытое раздраженіе противъ адвокатовъ, сразу захватившихъ самые видные посты, было столь велико среди дѣятелей суда, что свой человѣкъ, хотя бы получившій необычное повышеніе, почти не вызывалъ недовольства. Никто вдобавокъ не могъ обвинить Яценко въ подлаживаньи къ новому правительству: его давняя репутація либерала была всѣмъ извѣстна. Октябрьскій переворотъ положилъ конецъ службѣ Яценко. Съ этимъ событіемъ почти совпала по времени смерть Натальи Михайловны. Такимъ образомъ сразу разбилась и личная жизнь Николая Петровича, и жизнь внѣшняя, налаженная двадцатипятилѣтней привычкой. Яценко проводилъ дома почти весь день. Хуже всего было по утрамъ: онъ просыпался въ восьмомъ часу съ чувствомъ нестерпимой, смертельной тоски. Днемъ, послѣ обѣда, приходилъ Витя, потомъ являлись гости. Длинное утро было нечѣмъ заполнить. Николай Петровичъ много читалъ, преимущественно философскія книги. Вскорѣ послѣ октябрьской революціи ему пришлось продать часть библіотеки: книжный кооперативъ любителей взялся ее продать на выгодныхъ условіяхъ. Прежде разстаться съ книгами было бы для Николая Петровича дѣломъ...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Бѣгство". Часть 1-я. Глава 3-я (1932)

Марк Александрович Алданов«Семенъ Исидоровичъ съ нѣкоторой растерянностью отнесся къ помолвкѣ своей дочери: ужъ очень было странно, что Муся выходитъ замужъ за англійскаго офицера. Осложнялось дѣло еще и денежнымъ вопросомъ. О приданомъ Муси теперь говорить было затруднительно. Состояніе Кременецкаго было вложено въ государственныя бумаги и въ акціи надежныхъ частныхъ предпріятій. Еще годъ тому назадъ близкіе люди знали, что Мусѣ назначено въ приданое не менѣе ста тысячъ рублей, скорѣе сто пятьдесятъ тысячъ, а если потребуется, то и всѣ двѣсти. Въ 1917 году эти цифры потеряли прежнюю внушительность. За долларъ приходилось платить пять думскихъ рублей. Никто не сомнѣвался, что столь чудовищный курсъ не можетъ продержаться долго. Однако именно теперь, какъ разъ тогда, когда было нужно, приданое Муси выражалось въ иностранной валютѣ невзрачной, непріятно звучащей суммой, — какъ на зло, въ Англіи была такая крупная валютная единица. Послѣ октябрьскаго переворота дѣло стало еще сложнѣе. Правда, Семену Исидоровичу незадолго до возстанія большевиковъ удалось, при любезномъ посредствѣ Нещеретова, перевести часть состоянія въ Швецію. Жизнь Семена Исидоровича шла (хоть онъ объ этомъ никогда не думалъ) по двумъ главнымъ, параллельнымъ линіямъ: по линіи идейно-общественной и по линіи матеріальныхъ интересовъ. Кременецкій пользовался въ дѣлахъ репутаціей человѣка безукоризненнаго. Однако свои интересы онъ всегда умѣлъ отстаивать и...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Бѣгство". Часть 1-я. Глава 4-я (1932)

Марк Александрович Алданов«Свадьба Муси была отложена на неопредѣленное время, что очень волновало Мусю. Она по прежнему была влюблена въ Клервилля. Тѣмъ не менѣе ей порою было съ нимъ трудно и даже скучно. Приходилось подыскивать темы для разговора. Этого съ Мусей никогда не бывало: она со всѣми говорила, какъ Богъ на душу положитъ, и всегда выходило отлично, — по крайней мѣрѣ такъ казалось и ей, и ея друзьямъ. Въ мірѣ внѣшнемъ отъ того, что всѣ называли блестящей побѣдой Муси, оставались уже привычныя радости: такъ, Глафира Генриховна лишній разъ пожелтѣла, когда ей сказали, что Клервилль единственный наслѣдникъ 72-лѣтней богачки-тетки. "Это, конечно, пріятно, но я все-таки не могу прожить жизнь на зло Глашѣ", — говорила себѣ Муся. Изъ-за войны и политическихъ событій почти не было приготовленій къ свадьбѣ, подарковъ, заказовъ, скрашивающихъ жизнь и убивающихъ время. Въ мірѣ же внутреннемъ надъ основой влюбленности (часто не менѣе страстной, чѣмъ прежде) у Муси росли неожиданныя чувства. Спокойнаго увѣреннаго счастья не было. Ей трудно было бы себѣ сознаться, что въ ея сложныхъ чувствахъ надъ всѣмъ преобладалъ страхъ, — страхъ передъ тѣмъ неизвѣстнымъ, что ее ждало. — "Когда же enfin seuls"? — ядовито спрашивала Глаша. Муся смущенно смѣялась. — "На слѣдующій день приходи за интервью", — говорила она какъ бы небрежно и тотчасъ мѣняла разговоръ. Объ "enfin seuls" Муся думала дни и ночи. Бывали минуты, когда ей...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...