September 19th, 2021

Большой Герб Российской Империи

А. П. Чеховъ. Томъ 5-й. Разсказъ 7-й (1921)

Антон Павлович Чехов«Разморенный духотою еловой чащи, весь въ паутинѣ и въ хвойныхъ иглахъ, пробирался съ ружьемъ къ опушкѣ приказчикъ изъ Дементьева хутора, Мелитонъ Шишкинъ. Его Дамка — помѣсь дворняги съ сетеромъ — необыкновенно худая и беременная, поджимая подъ себя мокрый хвостъ, плелась за хозяиномъ и всячески старалась не наколоть себѣ носа. Утро было нехорошее, пасмурное. Съ деревьевъ, окутанныхъ легкимъ туманомъ, и съ папоротника сыпались крупныя брызги, лѣсная сырость издавала острый запахъ гнили. Впереди, гдѣ кончалась чаща, стояли березы, а сквозь ихъ стволы и вѣтви видна была туманная даль. Кто-то за березами игралъ на самодѣлковой, пастушеской свирѣли. Игрокъ бралъ не болѣе пяти-шести нотъ, лѣниво тянулъ ихъ, не стараясь связать ихъ въ мотивъ, но тѣмъ не менѣе въ его пискѣ слышалось что-то суровое и чрезвычайно тоскливое. Когда чаща порѣдѣла и елки уже мѣшались съ молодой березой, Мелитонъ увидѣлъ стадо. Спутанныя лошади, коровы и овцы бродили между кустовъ и, потрескивая сучьями, обнюхивали лѣсную траву. На опушкѣ, прислонившись къ мокрой березкѣ, стоялъ старикъ-пастухъ, тощій, въ рваной сермягѣ и безъ шапки. Онъ глядѣлъ въ землю, о чемъ-то думалъ и игралъ на свирѣли, повидимому, машинально. — "Здравствуй, дѣдъ! Богъ на помощь!" — привѣтствовалъ его Мелитонъ тонкимъ, сиплымъ голоскомъ, который совсѣмъ не шелъ къ его громадному росту и большому, мясистому лицу. — "А ловко ты на дудочкѣ дудишь!"...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. П. Чеховъ. Томъ 5-й. Разсказъ 8-й (1921)

Антон Павлович Чехов«Я возвращался со всенощной. Часы на святогорской колокольнѣ, въ видѣ предисловія, проиграли свою тихую, мелодичную музыку и вслѣдъ за этимъ пробили двѣнадцать. Большой монастырскій дворъ, расположенный на берегу Донца, у подножія Святой Горы, и огороженный, какъ стѣною, высокими гостиными корпусами, теперь, въ ночное время, когда его освѣщали только тусклые фонари, огоньки въ окнахъ да звѣзды, представлялъ изъ себя живую кашу, полную движенія, звуковъ и оригинальнѣйшаго безпорядка. Весь онъ, отъ края до края, куда только хватало зрѣніе, былъ густо запруженъ всякаго рода телѣгами, кибитками, фургонами, арбами, колымагами, около которыхъ толпились темныя и бѣлыя лошади, рогатые волы, суетились люди, сновали во всѣ стороны черные, длиннополые послушники; по возамъ, по головамъ людей и лошадей двигались тѣни и полосы свѣта, бросаемыя изъ оконъ — и все это въ густыхъ сумеркахъ принимало самыя причудливыя, капризныя формы: то поднятыя оглобли вытягивались до неба, то на мордѣ лошади показывались огненные глаза, то у послушника вырастали черныя крылья... Слышались говоръ, фырканье и жеванье лошадей, дѣтскій пискъ, скрипъ. Въ ворота входили новыя толпы и въѣзжали запоздавшія телѣги. Сосны, которыя громоздились на отвѣсной горѣ одна надъ другой и склонялись къ крышѣ гостинаго корпуса, глядѣли во дворъ, какъ въ глубокую яму, и удивленно прислушивались; въ ихъ темной чащѣ, не умолкая, кричали кукушки...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

И. С. Тургеневъ. Томъ 1-й: "Записки Охотника". Разсказъ 18-й (1921)

Иван Сергеевич Тургенев«Лѣтъ пять тому назадъ, осенью, на дорогѣ изъ Москвы въ Тулу, пришлось мнѣ просидѣть почти цѣлый день въ почтовомъ домѣ, за недостаткомъ лошадей. Я возвращался съ охоты и имѣлъ неосторожность отправить свою тройку впередъ. Смотритель, человѣкъ уже старый, угрюмый, съ волосами, нависшими надъ самымъ носомъ, съ маленькими заспанными глазами, на всѣ мои жалобы и просьбы отвѣчалъ отрывистымъ ворчаньемъ, въ сердцахъ хлопалъ дверью, какъ будто самъ проклиналъ свою должность, и выходя на крыльцо, бранилъ ямщиковъ, которые медленно брели по грязи съ пудовыми дугами на рукахъ, или сидѣли на лавкѣ, позѣвывая и почесываясь, и не обращали особеннаго вниманія на гнѣвныя восклицанія своего начальника. Я раза три уже принимался пить чай, нѣсколько разъ напрасно пытался заснуть, прочелъ всѣ надписи на окнахъ и на стѣнахъ; скука меня томила страшная. Съ холоднымъ и безнадежнымъ отчаяніемъ глядѣлъ я на приподнятыя оглобли своего тарантаса, какъ вдругъ зазвенѣлъ колокольчикъ, и небольшая телѣга, запряженная тройкой измученныхъ лошадей, остановилась передъ крыльцомъ. Пріѣзжій соскочилъ съ телѣги и съ крикомъ: "живѣе лошадей!" вошелъ въ комнату. Пока онъ, съ обычнымъ, страннымъ изумленіемъ, выслушивалъ отвѣтъ смотрителя, что лошадей-де нѣту, я успѣлъ, со всѣмъ жаднымъ любопытствомъ скучающаго человѣка, окинуть взоромъ съ ногъ до головы моего новаго товарища. На видъ ему было лѣтъ подъ тридцать. Оспа...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

И. С. Тургеневъ. Томъ 1-й: "Записки Охотника". Разсказъ 19-й (1921)

Иван Сергеевич Тургенев«Я сидѣлъ въ березовой рощѣ осенью, около половины сентября. Съ самаго утра перепадалъ мелкій дождикъ, смѣняемый по временамъ теплымъ солнечнымъ сіяніемъ; была непостоянная погода. Небо то все заволакивалось рыхлыми бѣлыми облаками, то вдругъ мѣстами расчищалось на мгновенье, и тогда изъ-за раздвинутыхъ тучъ показывалась лазурь ясная и ласковая, какъ прекрасный глазъ. Я сидѣлъ, и глядѣлъ кругомъ, и слушалъ. Листья чуть шумѣли надъ моей головой; по одному ихъ шуму можно было узнать, какое тогда стояло время года. То былъ не веселый, смѣющійся трепетъ весны, не мягкое шушуканье, не долгій говоръ лѣта, не робкое и холодное лепетанье поздней осени, а едва слышная, дремотная болтовня. Слабый вѣтеръ чуть-чуть тянулъ по верхушкамъ. Внутренность рощи, влажной отъ дождя, безпрестанно измѣнялась, смотря по тому, свѣтило ли солнце или закрывалось облакомъ; она то озарялась вся, словно вдругъ въ ней все улыбнулось: тонкіе стволы не слишкомъ частыхъ березъ внезапно принимали нѣжный отблескъ бѣлаго шелка, лежавшіе на землѣ мелкіе листья вдругъ пестрѣли и загорались червоннымъ золотомъ, а красивые стебли высокихъ кудрявыхъ папоротниковъ, уже окрашенныхъ въ свой осенній цвѣтъ, подобный цвѣту переспѣлаго винограда, такъ и сквозили, безконечно путаясь и пересѣкаясь передъ глазами; то вдругъ опять все кругомъ слегка синѣло: яркія краски мгновенно гасли, березы стояли всѣ бѣлыя, безъ блеску, бѣлыя, какъ только что...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

П. Н. Красновъ. Романъ "Домой! (На льготѣ)". Часть 3-я, Глава 21-я (1936)

Генерал Петр Николаевич Краснов«По выполненіи необходимыхъ формальностей, составленія рапорта, допроса у Окружнаго Атамана — Кольцовъ былъ отпущенъ домой. Окружный засыпалъ Кольцова благодарностями, обѣщалъ сообщить въ полкъ о доблестномъ поведеніи хорунжаго при арестованіи важнаго государственнаго преступника, оказавшаго вооруженное сопротивленіе, — очень уже росписали подвигъ Кольцова урядникъ и казаки: "кабы не ихъ благородіе и намъ не быть бы живы и преступникъ ушелъ-бы. Ить прямо на выстрѣлы кинулись, очертя голову... Какъ Господь спасъ. Чьими молитвами"... Уѣзжалъ изъ Кольцовки одинъ человѣкъ — возвращался другой. Всю дорогу, а ѣхать пришлось долго — весна вступала въ свои права — и сани мѣстами ползли по черной, вязкой землѣ — Кольцовъ думалъ о Григоріи Ивановичѣ и кузинѣ Нинѣ. Жизнь растворила передъ Кольцовымъ уже не узкую щель, но широкое окно и показала въ него страшную, злобную гримасу. "Что-же это такое?.. Что-же это, въ самомъ дѣлѣ и какъ я долженъ былъ поступить и какъ мнѣ быть дальше?.." Назади оставалась станица, гдѣ Окружный Атаманъ и офицеры чествовали Кольцова обѣдомъ, съ рѣчами и пѣснями въ его честь, гдѣ пили шампанское и радовались, что поймали такого опаснаго и подлаго человѣка, избавились отъ язвы, отъ оскорбительнаго пятна на Округѣ. Назади были казаки, восторженно привѣтствовавшіе Кольцова, какъ безстрашнаго офицера. Кольцову подали прекрасную тройку и казакъ-ямщикъ, осклабясь...» (Парижъ, 1936.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

П. Н. Красновъ. Романъ "Домой! (На льготѣ)". Часть 3-я, Глава 22-я (1936)

Генерал Петр Николаевич Краснов«Всѣ кузины, и съ ними Андрей Михайловичъ были въ сборѣ въ залѣ. Кузины за большимъ круглымъ столомъ занимались рукодѣльемъ, Андрей Михайловичъ читалъ имъ вслухъ. При появленіи Жоржа раздались радостныя восклицанія. Всѣ поднялись ему навстрѣчу. — "А, Жоржъ, такъ скоро!" — "Кузенъ, какъ это мило!" — "А мы и правда за вами соскучились". Но первый, и какой шумно радостный кинулся къ Жоржу Неро! Онъ лежалъ, какъ всегда, подъ ногами Нины. Онъ вскочилъ, и крутыми, неловкими прыжками, виляя хвостомъ, взвизгивая и лая, бросился навстрѣчу Жоржу, положилъ тому переднія лапы на грудь, лизнулъ лицо и не зналъ уже, какъ еще показать Жоржу и свою радость и свою преданность. Жоржъ, тронутый восторгомъ собаки теребилъ косматую шерсть на его головѣ. — "Неро!.. Пойди сюда", — сердито крикнула Нина. Изъ за собачьей морды Жоржъ увидалъ странно искаженное гнѣвомъ, покраснѣвшее лицо кузины. — "Неро!.. Я кому говорю!.. Сейчасъ иди ко мнѣ!.." Собака опустила лапы съ плечъ Жоржа, повернулась было къ хозяйкѣ и, быстро виляя хвостомъ, точно говорила: "Ну, что въ самомъ дѣлѣ?.. Оставьте насъ. Дайте намъ хорошенько поздороваться!" Неро снова бросился къ Жоржу. Восторги его стали еще бурнѣе. — "Неро!.." Нина широкими быстрыми шагами вышла изъ залы и сейчасъ же вернулась съ тяжелымъ арапникомъ въ рукѣ. — "Кузина... Ну зачѣмъ?.. Собака не виновата", — сказалъ Жоржъ. — "Неро!.." — съ угрозой въ голосѣ крикнула Нина...» (Парижъ, 1936.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

П. Н. Красновъ. Романъ "Домой! (На льготѣ)". Часть 3-я, Глава 23-я (1936)

Генерал Петр Николаевич Краснов«Дня два послѣ убійства Неро была нѣкоторая натянутость въ отношеніяхъ между Жоржемъ и Ниной. Потомъ — отошло. Нина первая подошла къ Жоржу и сказала: " Не удивляйтесь, кузенъ... Ничему не удивляйтесь... Вы, поди, думаете... Какъ это теперь говорятъ: психопатка!.. Или, какъ дядя Андрей Михайловичъ называетъ: бѣсноватая!.. Нѣтъ!.. Это отзвукъ крѣпостного права, частица души тѣхъ самыхъ предковъ, которые стегали плетьми людей у того столба, гдѣ я... убила... У меня былъ рабъ... Я поклялась, что, если онъ когда нибудь измѣнитъ мнѣ и подойдетъ къ другому, — я убью его... Я и убила. Это страшное слово, Жоржъ... Убить это очень трудно... Очень тяжело... Я считаю это отчасти подвигомъ". — "Простите меня, кузина. Я этого не зналъ и, видитъ Богъ, не хотѣлъ". — "Вѣрю вамъ, кузенъ. Насъ всѣхъ тутъ не легко понять... Можетъ быть и правда отъ бездѣлья съ жиру бѣсимся. Да вѣдь гдѣ оно дѣло то въ Россіи?.. Но обо мнѣ не думайте. Я всегда считала, что я способна на убійство". Нина гордо подняла голову. Точеное, лицо покрылось темно-бронзовымъ румянцемъ. Красивъ былъ профиль головы дѣвушки, съ сурово сжатыми губами, съ тонкимъ волевымъ подбородкомъ, крутыми темными бровями и мрачнымъ огнемъ вдругъ потемнѣвшихъ глазъ. — "Я горжусь этимъ..." — Нина говорила очень тихо, раздѣляя слова по слогамъ. — "Горжусь. У-би-вать это не-из-бѣжно... Убивать... измѣнившихъ народу уг-не-тателей... Ти-ра-новъ..." Она замолчала, точно забыла о чемъ говорила...» (Парижъ, 1936.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

П. Н. Красновъ. Романъ "Домой! (На льготѣ)". Часть 3-я, Глава 24-я (1936)

Генерал Петр Николаевич Краснов«Сначала, послѣ оттепели, налетѣла снѣжная пурга. Она наново выбѣлила уже начавшія чернѣть дорожки сада, налипла большими хлопьями на древесныхъ вѣтвяхъ, шапками накрыла столбы забора, длинными бухлыми скатертями полегла на перилахъ каменной балюстрады крыльца. Снова стала зима. Крѣпкій морозъ съ солнцемъ простоялъ три дня. Потомъ дулъ сильный, теплый вѣтеръ съ юга. Онъ нагналъ черныя тучи. Нагналъ и прогналъ. Окнами просвѣчивала небесная голубизна и однѣ тучи — темно-сѣрыя — неслись клочьями совсѣмъ низко, казалось, задѣвали вершины высокихъ раинъ широкой аллеи "генеральскаго" проспекта, другія — ярко-бѣлыя — обрамляли голубые просвѣты. Въ природѣ шла торопливая, суетливая уборка къ весеннему празднику. То и дѣло срывались пласты снѣга съ древесныхъ вѣтвей и падали, разсыпаясь и тая. Внизу немолчно журчали еще невидимые ручьи, наверху галки носились съ озабоченнымъ веселымъ граемъ. Жоржъ обошелъ садъ и калиткою вышелъ въ степь. Тамъ, гдѣ земля обнажилась, тяжелый черноземъ пудами налипалъ на сапоги. Вязко и тяжело было идти. На рѣчкѣ, подъ мостомъ, ледъ поломало, онъ осѣлъ кусками внизъ, поверхъ него быстро неслась, желтая, какъ пиво, покрытая пѣной вода. Степныя дороги раскисли. Третью недѣлю не было почты. Даже въ слободу трудно было пройдти... Вся жизнь замкнулась въ старомъ домѣ. Послѣ обѣда — его подавали въ два часа — дяди уходили спать наверхъ, кузины собирались у стола...» (Парижъ, 1936.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

П. Н. Красновъ. Романъ "Домой! (На льготѣ)". Часть 3-я, Глава 25-я (1936)

Генерал Петр Николаевич Краснов«Жоржъ слышалъ, какъ кузины прошли по корридору, каждая къ себѣ читать полученныя письма... Потомъ, что-то случилось... Тамара пробѣжала по корридору, у самой двери Жоржа столкнулась съ Вѣрой и торопливо и взволнованно сказала: "Вѣра, Нина проситъ сейчасъ къ ней. Очень нужно". Потомъ прошло около часа и вдругъ всѣ кузины молча прошли мимо комнаты Жоржа, направляясь на половину дядей. Этого никогда не бывало. Потомъ все затихло, точно все въ домѣ затаилось. Давно прошелъ часъ ужина. Солнце ушло за горизонтъ, но у кухни все не звонили въ колоколъ. Въ саду темнѣло, птицы со щебетаніемъ укладывались спать. Жоржъ зажегъ у себя лампу. Къ нему постучали. — "Пожалуйте, баринъ, кушать". Даша спускалась за нимъ, чтобы подавать. Въ столовой было тихо. На длинномъ столѣ былъ накрыть одинъ приборъ, остальные составлены въ сторону. У дымящейся миски съ супомъ вмѣсто дежурной кузины — Даша. — "А, генералы?.." — "Имъ чего-то нездоровится, у себя будутъ кушать". — "Барышни?.." — "Приказали подать къ себѣ". "Странно", — подумалъ Жоржъ. Впрочемъ, къ странностямъ дома онъ привыкъ. Такъ давно ожидаемая почта все объясняла и оправдывала. Что нибудь вмѣстѣ читаютъ и обсуждаютъ. Поужинавъ въ одиночествѣ Жоржъ прошелъ въ залъ и сѣлъ за рояль. Она началъ играть, но звуки музыки никого не привлекли въ залъ. Жоржъ пересталъ играть, прислушался. Мертвая тишина была во всемъ домѣ. Она страшила Жоржа. Да, что-то случилось"...» (Парижъ, 1936.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

П. Н. Красновъ. Романъ "Домой! (На льготѣ)". Часть 3-я, Глава 26-я (1936)

Генерал Петр Николаевич Краснов«Въ зеленѣющей степи показалась длинная, прямая, невысокая насыпь желѣзно-дорожнаго пути, столбы телеграфа, сѣрыя рѣшетки загородокъ отъ снѣговыхъ заносовъ. Черныя, кривыя бревна шлагбаума были подняты. Лошади, почуявъ станцію, наддали хода, мягко покачивалась, покряхтывая, старая коляска. Жоржъ покинулъ родную Кольцовку, простившись только съ двумя дядями. Когда коляска выѣзжала за рѣшотку палисадника передъ домомъ, въ степь, Жоржъ оглянулся послѣдній разъ на домъ. На крыльцѣ стояла Тамара. Она не подняла ему съ привѣтомъ руки, не махнула платкомъ. Она стояла печальная и словно пришибленная. Она не знала, какъ поступить и не смѣла дѣлать то, что подсказывало ей сердце, вызвавшее ее на крыльцо. Жоржъ отвернулся отъ нея и до самой станціи ни о чемъ не думалъ. Было сѣро, больно и обидно на душѣ. Вотъ онъ и побывалъ у себя — дома!.. Когда подъѣзжалъ къ станціи, во всю сталъ передъ нимъ вопросъ, да, куда-же, собственно ему ѣхать?.. Вдругъ ясно понялъ, что вотъ онъ — дворянинъ Кольцовъ, офицеръ — да вѣдь онъ въ полномъ смыслѣ этого слова — пролетарій. Дома у него нѣтъ, ничего у него нѣтъ и негдѣ ему преклонить голову. Нѣтъ у него гнѣзда, какъ у птицы, нѣтъ у него норы, какъ у лисицы, онъ, какъ Христосъ не себѣ принадлежитъ и все отдалъ Родинѣ. У него домъ — казарма... Но раньше окончанія льготы какъ онъ туда вернется?.. Ѣхать въ станицу К-скую, въ домъ генеральши Чекомасовой?.. Боялся...» (Парижъ, 1936.) далѣе...