September 14th, 2021

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 22-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Минутъ черезъ десять солдатики поосмѣлились и поразговорились. Поближе къ огню и кровати офицера расположились люди позначительнѣе — два фейерверкера: одинъ — сѣдой, старый со всѣми медалями и крестами, исключая георгіевскаго; другой — молодой изъ кантонистовъ, курившій верченыя папиросы. Барабанщикъ, какъ и всегда, взялъ на себя обязанность прислуживать офицеру. Бомбардиры и кавалеры сидѣли поближе, а ужъ тамъ, въ тѣни около входа, помѣстились покорные. Между ними-то и начался разговоръ. Поводомъ къ нему былъ шумъ быстро ввалившагося въ блиндажъ человѣка. — "Что, братъ, на улицѣ не посидѣлъ? али не весело дѣвки играютъ?" — сказалъ одинъ голосъ. — "Такія пѣсни играютъ чудныя, что въ деревнѣ никогда не слыхивали", — сказалъ смѣясь тотъ, который вбѣжалъ въ блиндажъ. — "А не любитъ Васинъ бомбовъ, ахъ, не любитъ!" — сказалъ одинъ изъ аристократическаго угла. — "Что-жъ! когда нужно, совсѣмъ другая статья!" — сказалъ медленно голосъ Васина, который когда говорилъ, то всѣ другіе замолкали. — "24 числа такъ палили по крайности; а то что-жъ дурно-то? даромъ убьютъ, и начальство за это нашему брату спасибо не говоритъ". При этихъ словахъ Васина всѣ засмѣялись. — "Вотъ Мельниковъ тотъ, небось, все на дворѣ сидитъ", — сказалъ кто-то. — "А пошлите его сюда, Мельникова-то", — прибавилъ старый фейерверкеръ: — "и, въ самомъ дѣлѣ, убьютъ, такъ, понапрасну". — "Что это за Мельниковъ?" — спросилъ Володя...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 23-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«На другой день, 27 числа, послѣ десятичасового сна, Володя, свѣжій, бодрый, рано утромъ вышелъ на порогъ блиндажа. Влангъ тоже было вылѣзъ вмѣстѣ съ нимъ, но при первомъ звукѣ пули стремглавъ, пробивая себѣ головой дорогу, бросился назадъ въ отверстіе блиндажа, при общемъ хохотѣ тоже большею частью повышедшихъ на воздухъ солдатиковъ. Только Васинъ, старикъ фейерверкеръ, и нѣсколько другихъ выходили рѣдко въ траншею; остальныхъ нельзя было удержать: всѣ они повысыпали на свѣжій, утренній воздухъ изъ смраднаго блиндажа и, несмотря на столь же сильное, какъ и наканунѣ, бомбардированіе, расположились кто около порога, кто подъ брустверомъ. Мельниковъ уже съ самой зорьки прогуливался по батареямъ, равнодушно поглядывая вверхъ. Около порога сидѣли два старыхъ и одинъ молодой, курчавый солдатъ, изъ жидовъ, прикомандированный изъ пѣхоты. Солдатъ этотъ, поднявъ одну изъ валявшихся пуль и черепкомъ расплюснувъ ее о камень, ножомъ вырѣзалъ изъ нея крестъ на манеръ георгіевскаго; другіе, разговаривая, смотрѣли на его работу. Крестъ, дѣйствительно, выходилъ очень красивъ. — "А что, какъ еще постоимъ здѣсь сколько-нибудь", — говорилъ одинъ изъ нихъ, — "такъ по замиреніи всѣмъ въ отставку срокъ выйдетъ". — "Какъ же, мнѣ и то всего четыре года до отставки оставалось, а теперь пять мѣсяцевъ простоялъ въ Севастополѣ". — "Къ отставкѣ не считается, слышь", — сказалъ другой. Въ это время ядро просвистѣло надъ головами говорившихъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 24-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«По сю сторону бухты, между Инкерманомъ и Сѣвернымъ укрѣпленіемъ, на холмѣ телеграфа, около полудня стояли два моряка: одинъ — офицеръ, смотрѣвшій въ трубу на Севастополь, и другой, вмѣстѣ съ казакомъ только что подъѣхавшій къ большой вехѣ. Солнце свѣтло и высоко стояло надъ бухтой, игравшею съ своими стоящими кораблями и движущимися парусами и лодками веселымъ и теплымъ блескомъ. Легкій вѣтерокъ едва шевелилъ листья засыхающихъ дубовыхъ кустовъ около телеграфа, надувалъ парусъ лодокъ и колыхалъ волны. Севастополь, все тотъ же, съ своею недостроенною церковью, колонной; набережной, зеленѣющимъ на горѣ бульваромъ и изящнымъ строеніемъ библіотеки, съ своими маленькими лазуревыми бухточками, наполненными мачтами, живописными арками водопроводовъ и съ облаками синяго порохового дыма, освѣщаемыми иногда багровымъ пламенемъ выстрѣловъ, — все тотъ же красивый, праздничный, гордый Севастополь, окруженный съ одной стороны желтыми дымящимися горами, съ другой — ярко-синимъ, играющимъ на солнцѣ моремъ, виднѣлся на той сторонѣ бухты. Надъ горизонтомъ моря, по которому дымилась полоса чернаго дыма какого-то парохода, ползли длинныя, бѣлыя облака, обѣщая вѣтеръ. По всей линіи укрѣпленій, особенно по горамъ лѣвой стороны, по нѣскольку вдругъ, безпрестанно, съ молніей, блестѣвшею иногда даже въ полуденномъ свѣтѣ, рождались клубки густого, сжатаго, бѣлаго дыма, разростались, принимая...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 25-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Козельцовъ старшій, успѣвшій отыграться въ ночь и снова спустить все, даже и зашитые въ обшлагѣ золотые, передъ утромъ спалъ еще нездоровымъ, тяжелымъ, но крѣпкимъ сномъ, въ оборонительной казармѣ 5-го бастіона, когда, повторяемый различными голосами, раздался роковой крикъ: "Тревога!" — "Что вы спите, Михайло Семенычъ! Штурмъ!" — крикнулъ ему чей-то голосъ. — "Вѣрно, школьникъ какой-нибудь", — сказалъ онъ, открывая глаза и не вѣря. Но вдругъ онъ увидалъ офицера, бѣгающаго безъ всякой видимой цѣли изъ угла въ уголъ, съ такимъ блѣднымъ лицомъ, что онъ все понялъ. Мысль, что его могутъ принять за труса, не хотѣвшаго выйти къ ротѣ въ критическую минуту, поразила его ужасно. Онъ во весь духъ побѣжалъ къ ротѣ. Стрѣльба орудійная кончилась; но трескотня ружей была во всемъ разгарѣ. Пули свистѣли не по одной, какъ штуцерныя, а роями, какъ стадо осеннихъ птичекъ пролетаетъ надъ головами. Все то мѣсто, на которомъ стоялъ вчера его баталіонъ, было застлано дымомъ, были слышны недружные крики и возгласы. Солдаты, раненые и нераненые, толпами попадались ему навстрѣчу. Пробѣжавъ еще шаговъ тридцать, онъ увидалъ свою роту, прижавшуюся къ стѣнкѣ. Лица солдатъ были блѣдныя и испуганныя. Чувство страха невольно сообщалось Козельцову; морозъ пробѣжалъ у него по кожѣ. — "Заняли Шварца", — сказалъ молодой офицеръ, у котораго зубы щелкали другъ о друга. — "Все пропало!" — "Вздоръ", — сказалъ сердито Козельцовъ и, желая...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 26-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Не такая участь ожидала Володю. Онъ слушалъ сказку, которую разсказывалъ ему Васинъ, когда закричали: "французы идутъ!" Кровь прилила мгновенно къ сердцу Володи, и онъ почувствовалъ, какъ похолодѣли и поблѣднѣли его щеки. Съ секунду онъ оставался недвижимъ; но, взглянувъ кругомъ, онъ увидѣлъ, что солдаты довольно спокойно застегивали шинели и вылѣзали одинъ за другимъ; одинъ даже — кажется, Мельниковъ — шутливо сказалъ: "Выходи съ хлѣбомъ-солью, ребята!" Володя вмѣстѣ съ Влангой, который ни на шагъ не отставалъ отъ него, вылѣзъ изъ блиндажа и побѣжалъ на батарею. Артиллерійской стрѣльбы ни съ той, ни съ другой стороны совершенно не было. Не столько видъ спокойствія солдатъ, сколько видъ жалкой, нескрываемой трусости юнкера возбудилъ его. "Неужели я могу быть похожъ на него?" подумалъ онъ и весело подбѣжалъ къ брустверу, около котораго стояли его мортиры. Ему ясно было видно, какъ французы бѣжали прямо на него по чистому мѣсту и какъ толпы ихъ, съ блестящими на солнцѣ штыками, шевелились въ ближайшихъ траншеяхъ. Одинъ, маленькій, широкоплечій, въ зуавскомъ мундирѣ и со шпагой, бѣжалъ впереди и перепрыгивалъ черезъ ямы. "Стрѣлять картечью!" крикнулъ Володя, сбѣгая съ банкета; но уже солдаты распорядились безъ него, и металлическій звукъ выпущенной картечи просвисталъ надъ его головой, сначала изъ одной, потомъ изъ другой мортиры. "Первая! вторая!" командовалъ Володя, перебѣгая въ длину отъ одной...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 27-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Влангъ нашелъ свою батарею на 2-й оборонительной линіи. Изъ числа двадцати солдатъ, бывшихъ на мортирной батареѣ, спаслось только восемь. Въ девятомъ часу вечера Влангъ съ батареей на пароходѣ, наполненномъ солдатами, пушками, лошадьми и ранеными, переправлялся на Сѣверную. Выстрѣловъ нигдѣ не было. Звѣзды такъ же, какъ и прошлую ночь, ярко блестѣли на небѣ; но сильный вѣтеръ колыхалъ море. На 1-мъ и 2-мъ бастіонахъ вспыхивали по землѣ молніи; взрывы потрясали воздухъ и освѣщали вокругъ себя какіе-то черные странные предметы и камни, взлетавшіе на воздухъ. Что-то горѣло около доковъ, и красное пламя отражалось въ водѣ. Мостъ, наполненный народомъ, освѣщался огнемъ съ Николаевской батареи. Большое пламя стояло, казалось, надъ водой на далекомъ мыску Александровской батареи и освѣщало низъ облака дыма, стоявшаго надъ нимъ, и тѣ же, какъ и вчера, спокойные, дерзкіе, далекіе огни блестѣли въ морѣ на непріятельскомъ флотѣ. Свѣжій вѣтеръ колыхалъ бухту. При свѣтѣ зарева пожаровъ видны были мачты нашихъ утопающихъ кораблей, которые медленно глубже и глубже уходили въ воду. Говора не слышно было на палубѣ: только изъ-за равномѣрнаго звука разрѣзанныхъ волнъ и пара слышно было, какъ лошади фыркали и топали ногами на шаландѣ, слышны были командныя слова капитана и стоны раненыхъ. Влангъ, не ѣвшій цѣлый день, досталъ кусокъ хлѣба изъ кармана и началъ жевать, но вдругъ, вспомнивъ о Володѣ, заплакалъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 2-я. Глава 7-я (1930)

Марк Александрович Алданов«"Вы спрашиваете: когда же революціонеры дѣлали такія вещи? Я отвѣчаю: за ними значатся вещи гораздо худшія. Извѣстно ли вамъ дѣло о наслѣдствѣ Шмидта? Извѣстны ли вамъ дѣла террористовъ въ Польшѣ? О кровавой субботѣ не слышали? Объ экспропріаціи на Эриванской площади? О Лбовской организаціи?.. Я вамъ вкратцѣ напомню..." Федосьевъ заговорилъ, входя въ подробности звѣрствъ, убійствъ, грабежей. Яценко смотрѣлъ на него сначала съ недоумѣньемъ, потомъ съ нѣкоторой тревогой. "А Гориновичъ, котораго облилъ сѣрной кислотой одинъ изъ ихъ самыхъ уважаемыхъ, иконописныхъ вождей? А анархистъ-террористъ Шпиндлеръ, прежде обыкновенный воръ и грабитель, удостоенный сочувственнаго некролога въ ихъ идейныхъ изданіяхъ? А тотъ — какъ его? — что переодѣлся въ офицерскую форму и оскорбилъ дѣйствіемъ германскаго консула: нужно было, видите ли, чтобы къ консулу выѣхалъ съ извиненіями генералъ-губернаторъ, котораго они по дорогѣ собирались убить? А Кишиневская группа "мстителей"? А Дондангенскіе "лѣсные братья"?.. А Московская "Свободная Коммуна"? Не помните? Разрѣшите напомнить... А такъ называемые идеалисты, лучшіе изъ нихъ, которые, за компанію съ министрами и генералами, убиваютъ съ ангельски-невиннымъ, мученическимъ видомъ ихъ кучеровъ, ихъ адъютантовъ, ихъ дѣтей, ихъ просителей, что затѣмъ нисколько имъ не мѣшаетъ хранить гордый, героическій, народолюбивый ликъ! Всегда вѣдь можно найти хорошія изреченія"...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 2-я. Глава 8-я (1930)

Марк Александрович Алданов«Банкетъ по случаю двадцатипятилѣтняго юбилея Кременецкаго долженъ былъ состояться въ одномъ изъ лучшихъ ресторановъ, въ большой залѣ, вмѣщавшей около трехсотъ человѣкъ. Еще за нѣсколько дней до банкета запись желающихъ принять въ немъ участіе была прекращена по отсутствію мѣста. Хотя въ февралѣ было еще нѣсколько юбилеевъ, день, выбранный для чествованія, оказался удачнымъ и не совпалъ ни съ какой другой общественной или театральной сенсаціей. Газетная подготовка юбилея прошла отлично: замѣтки въ печати, вначалѣ глухія, въ двѣ-три строки, потомъ понемногу все болѣе подробныя, появлялись часто. У Семена Исидоровича были враги въ адвокатскомъ мірѣ. Но въ газетныхъ кругахъ, гдѣ онъ былъ чужой, къ нему въ общемъ относились хорошо. Онъ часто выступалъ въ судѣ по литературнымъ дѣламъ и въ этихъ случаяхъ неизмѣнно отказывался отъ гонорара, даже тогда, когда его подзащитные были люди со средствами. Правда, доброе отношеніе къ Кременецкому у нѣкоторыхъ старыхъ журналистовъ сочеталось съ насмѣшкой. Такъ, Федоръ Павловичъ, секретарь газеты "Заря", принималъ замѣтки объ юбилеѣ съ ругательствами; но все же принималъ ихъ и печаталъ на видномъ мѣстѣ. Въ правыхъ газетахъ Семенъ Исидоровичъ тоже злобы не возбуждалъ. Комитета по устройству юбилея было рѣшено не образовывать, такъ какъ при этомъ неизбѣжны были жестокія обиды. Все дѣлалось способомъ семейнымъ, безымяннымъ. Главная тяжесть работы выпала...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 2-я. Глава 9-я (1930)

Марк Александрович Алданов«Майоръ Клервилль весь этотъ вечеръ провелъ у себя въ номерѣ за чтеніемъ "Братьевъ Карамазовыхъ", иногда отрываясь отъ книги, чтобъ закурить свою Gold Flake. Въ комнатѣ было тепло, однако радіаторъ не замѣнялъ настоящаго жарко растопленнаго камина. Удобствъ жизни, того, что иностранцы называли комфортомъ и считали достояніемъ Англіи, въ Петербургѣ было, пожалуй, больше, чѣмъ въ Лондонѣ. Но уюта, спокойствія не было вовсе, какъ не было ихъ въ этой необыкновенной, мучительной книгѣ. Клервилль читалъ Достоевскаго и прежде, до войны: въ томъ кругу, въ которомъ онъ жилъ, это съ нѣкоторыхъ поръ было обязательно. Онъ и выполнилъ долгъ, какъ раньше, въ школѣ, прочелъ Шекспира: съ тѣмъ, чтобы навсегда отдѣлаться и запомнитъ наиболѣе знаменитыя фразы. Къ жизни Клервилля Достоевскій никакого отношенія имѣть не могъ. Многое въ его книгахъ было непонятно Клервиллю; кое-что казалось ему невозможнымъ и неприличнымъ. Національный англійскій писатель не избралъ бы героемъ убійцу, героиней проститутку; студентъ Оксфордскаго университета не могъ бы убить старуху-процентщицу, да еще ради нѣсколькихъ фунтовъ стерлинговъ. Клервилль былъ уменъ, получилъ хорошее образованіе, немало видѣлъ на своемъ вѣку и зналъ, что жизнь не совсѣмъ такова, какою она описана въ любимыхъ англійскихъ книгахъ. Но все же для него убійцы и грабители составляли достояніе "детективныхъ" романовъ, — тамъ онъ ихъ принималъ охотно. Достоевскій...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 2-я. Глава 10-я (1930)

Марк Александрович Алданов«Браунъ не предполагалъ быть на банкетѣ, но въ заботахъ занятого дня забылъ послать телеграмму и вспомнилъ объ этомъ, лишь вернувшись въ "Паласъ" въ седьмомъ часу вечера. Можно было, на худой конецъ, позвонить Тамарѣ Матвѣевнѣ по телефону. Поднявшись въ свой номеръ, Браунъ утомленно опустился въ кресло и неподвижнымъ взглядомъ уставился на полъ, на швы малиноваго бобрика, на линію гвоздей, обходившую по сукну мраморный четыреугольникъ у камина. Край потолка у окна отсвѣчивалъ красноватымъ свѣтомъ. Такъ онъ сидѣлъ долго. Вдругъ ему показалось, что стучатъ въ дверь. "Войдите!" — вздрогнувъ, сказалъ онъ. Никого не было. Браунъ зажегъ лампу и взглянулъ на часы. "Однако не оставаться же такъ весь вечеръ", — угрюмо подумалъ онъ, взялъ было со стола книгу и тотчасъ ее отложилъ: онъ проводилъ за чтеніемъ большую часть ночей. "Пойти куда-нибудь?.. Куда же?.." Знакомыхъ у него было очень много. Браунъ перебралъ мысленно людей, къ которымъ могъ бы поѣхать. "Нѣтъ, не къ нимъ, тоска... Пропади она совсѣмъ... Развѣ къ Федосьеву поѣхать?" — Онъ подумалъ, что по складу ума этотъ врагъ ему гораздо интереснѣе, да и ближе друзей. "Сходство въ мірѣ B... Нѣтъ, разумѣется, нельзя ѣхать къ Федосьеву"... Онъ снова вспомнилъ объ юбилеѣ Кременецкаго. Теперь звонить по телефону было уже неудобно. "Развѣ туда отправиться? Скука"... Но онъ подумалъ объ ожидавшемъ его длинномъ, безконечномъ вечерѣ... Изъ камина выползло большое бурожелтое насѣкомое...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...