September 13th, 2021

Большой Герб Российской Империи

И. С. Лукашъ. Повѣсть "Графъ Каліостро". Глава 9-я (1925)

Иван Созонтович Лукаш«Баккалавръ улегся на коврѣ. Старикъ перекинулъ ему черезъ ширму ветхій камзолъ, чтобы прикрыться. Отъ канцлерскаго камзола пахло церковнымъ воскомъ, старыми книгами, черешней и нюхательнымъ табакомъ. Старикъ еще возился. На зеленой ткани ширмы его тѣнь двигалась той смѣшной звѣрюгой, какихъ заѣзжіе фокусники показываютъ въ китайскихъ тѣняхъ, чрезъ волшебный фонарь. Канцлеръ покряхтѣлъ, уминая сухимъ тѣломъ жесткій тюфякъ, задулъ свѣчу... А баккалавру не спалось. Шуршалъ — позванивалъ у окна дождь. Уходилъ сырой громъ, — Кривцову чудилось, что каретныя колесы гудятъ на влажныхъ настилахъ, у въѣзда. Елагинъ уже похрапывалъ за ширмой, съ высвистомъ печальнымъ, высокимъ. Баккалавру вспомнилось, что магъ приказалъ держать всю ночь огонь въ горнѣ. — "Какъ бы уголья не погасли". Онъ поднялся, у самыхъ дверей толкнулъ колѣнями визгнувшее кресло. Канцлеръ высвистывалъ во снѣ нѣкую весьма мирную пѣсенку съ длинными переливами... Потайная дверка въ подвалъ у самой лѣстницы на антресоли, въ шпалерѣ... Кривцовъ взглянулъ на верхнюю площадку, гдѣ въ стеклянномъ фонарикѣ почудилось намедни озаренное облако, кроткая госпожа Санта-Кроче. — "А что, ежели... Ежели мнѣ въ графскіе покои подняться покуда магъ съ тихой госпожей на куртагѣ. Хотя бы горенки тѣ посмотрѣть, гдѣ пребываетъ она". И точно вѣтеръ подхватилъ баккаларра. Въ своей каморкѣ, на столѣ, нащупалъ онъ огниво межъ часовыхъ колесъ, книгъ, кусковъ кипариса...» (Берлинъ, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

И. С. Лукашъ. Повѣсть "Графъ Каліостро". Глава 10-я (1925)

Иван Созонтович Лукаш«Межъ шпалеръ рослыхъ конногвардейцевъ въ серебряныхъ кирасахъ, поверхъ которыхъ накинуты супервейсы краснаго бархата съ серебряными орлами, шла медленно государыня къ параднымъ заламъ. Передъ императрицей торжественно шествовали кавалеры двора въ короткихъ бархатныхъ плащахъ, застегнутыхъ у плечъ изумрудными аграфами... Гофмаршалъ въ кафтанѣ бѣлаго бархата съ золотыми травами, махнулъ рукой, прошипѣлъ: "Ш–ш–ш–ш..." Заволновались бѣлыя облако, головъ, зеленыя, палевыя, оранжевыя, персиковыя пятна кафтановъ, точно волна теплаго вѣтра обдала лицо государыни, — съ тихимъ шумомъ склонились всѣ въ глубокомъ поклонѣ. Съ хоръ грянула кантата: "Вездѣ твои орлы, монархиня, парятъ./ Вездѣ твой громъ гремитъ и молніи горятъ..." Французскій посолъ, смуглый маленькій человѣчекъ въ кафтанѣ небесноголубого цвѣта двинулся государынѣ на встрѣчу. Онъ смѣло поднялъ голову, началъ заготовленную рѣчь: "Le roi mon maître..." И смѣшался, блѣднѣя: блистательная императрица, сіяющій мраморъ — властно и пронзительно холодно смотрѣла на него. — "Le roi mon maître, le roi mon maître..." — растерянно бормоталъ французъ. — "Il est des mes amis", — улыбнулась Екатерина. Сіяющій мраморъ ожилъ, она протянула послу руку. Запѣли валторны, кларнеты, фаготы. Ея Величество объ руку съ генеральсъ-адъютантомъ открыла балъ минуэтомъ à la Reine. Отъ бронзовыхъ часовъ съ Трубящей Славой, два морского флота констапеля съ фрегатовъ "Гекторъ" и...» (Берлинъ, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 38-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Кирпично-грязное зданіе съ колоннами, похожими на бутылки, все въ балясинахъ, балкончикахъ и башенкахъ, — главный штабъ революціонеровъ, — Городская Дума, было убрано красными флагами. Кумачевыя тряпки обвивали колонны, висѣли надъ шатромъ главнаго крыльца. Передъ крыльцомъ на мерзлой мостовой стояли четыре сѣрыя пушки на высокихъ колесахъ. На крыльцѣ сидѣли, согнувшись, пулеметчики съ пучками красныхъ лентъ на погонахъ. Большія толпы народу глядѣли съ веселой жутью на красные флаги, пыльно-черныя окна Думы. Когда на балкончикѣ надъ крыльцомъ появлялась маленькая, какъ жучекъ, возбужденная фигурка и, взмахивая руками, что-то беззвучно кричала, — въ толпѣ поднималось радостное рычаніе. Наглядѣвшись на флаги и пушки, народъ уходилъ по изъѣденному оттепелью, грязному снѣгу черезъ глубокія арки Иверской на Красную площадь, гдѣ у Спасскихъ и у Никольскихъ воротъ возставшія воинскія части вели переговоры съ выборными отъ запаснаго полка, сидѣвшаго, затворившись въ Кремлѣ. Въ сѣренькомъ свѣтѣ дня особенно древними казались огромныя толщи высокихъ, облупленныхъ, кремлевскихъ стѣнъ и квадратныхъ башенъ, съ зелеными, черепичными шатрами и двуглавыми орлами на шпиляхъ. Стаи галокъ кружились надъ печальными этими мѣстами, надъ взволнованной, какъ отъ свѣтопреставленія, простонародной толпой, и улетали за Китай-городъ, за Москва-рѣку. Катя, Даша и Телѣгинъ были принесены толпой къ самому...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 39-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Николай Ивановичъ Смоковниковъ вынулъ изъ кармана замшеваго фрэнча большой, защитнаго цвѣта, платокъ и вытеръ шею, лицо и бороду. Говорилъ онъ, стоя на сколоченной изъ досокъ трибунѣ, куда нужно было взбираться по перекладинамъ. За его спиной стоялъ командиръ полка, Тетькинъ, недавно произведенный въ полковники, — обвѣтренное, съ короткой бородкой, съ мясистымъ носомъ лицо его изображало напряженное вниманіе. Когда раздалось, — "ура", — онъ озабоченно поднесъ ладонь ребромъ къ козырьку. Передъ трибуной на ровномъ полѣ съ черными проталинами и грязными пятнами снѣга стояли солдаты, тысячи двѣ человѣкъ, безъ оружія, въ желѣзныхъ шапкахъ, въ распоясанныхъ, мятыхъ шинеляхъ, и слушали, разинувъ рты, удивительныя слова, которыя говорилъ имъ, багровый, какъ индюкъ, баринъ. Вдалекѣ, въ сѣренькой мглѣ, торчали обгорѣвшія трубы деревни. За ней начинались нѣмецкія позиціи. Нѣсколько лохматыхъ воронъ летѣло черезъ это унылое, мертвое поле. — "Солдаты!" — вытянувъ передъ собой руку съ растопыренными пальцами, продолжалъ Николай Ивановичъ, и шея его налилась кровью, — "еще вчера вы были нижними чинами, безсловеснымъ стадомъ, которое царская Ставка бросала на убой... Васъ не спрашивали, за что вы должны умирать... Я, назначенный Временнымъ Правительствомъ, комиссаръ армій западнаго фронта, объявляю вамъ", — Николай Ивановичъ стиснулъ пальцы, какъ-бы захватывая узду, — "отнынѣ нѣтъ"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 40-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«На ступенькѣ подъѣзда большого ювелирнаго магазина, "Муравейникъ и Ко", сидѣли ночной сторожъ въ тулупѣ и милицейскій, тихонькій мужичекъ, въ солдатской шинели и въ картузѣ съ нашитой по околышу красной ленточкой. Покатая улица была пуста, зеркальныя окна конторъ и магазиновъ — темны и закрыты рѣшетками. По улицѣ съ шорохомъ гнало листъ смятой газеты. Мартовскій, студеный вѣтерокъ посвистывалъ въ еще голыхъ акаціяхъ, и черная путаница ихъ тѣней шевелилась на мостовой. Луна, по южному яркая и живая, какъ медуза, высоко стояла надъ городомъ. Сторожъ въ тулупѣ разсказывалъ, не спѣша, въ полъ-голоса: "...Выскочилъ онъ изъ кабинета и говоритъ: никогда я этому не повѣрю, покуда мнѣ телеграмму не покажете... Тутъ ему чиновники и показываютъ телеграмму: отреченіе Государя Императора. Прочиталъ губернаторъ эту телеграмму, да какъ зальется слезами..." — "Ай, ай, ай", — сказалъ милицейскій. — "А черезъ три дня ему и отставка..." — "За что?" — "Значитъ за то, что онъ губернаторъ, — нынче ихъ упразднили". — "Такъ". — "Объявили свободу", — значитъ каждый самъ себя теперь управляетъ... — "Ну, да, — вродѣ, какъ самосудомъ управляемся..." — "Ну, хорошо... Пошелъ я давеча на кухню въ губернаторскій дворецъ, тамъ Степанъ, швейцаръ, — кумъ мнѣ, конечно... Медали всѣ, картузъ съ галуномъ въ сундукъ спряталъ, шапченка на немъ нарочно рваная какая-то, увидалъ меня: "Ну, что, говоритъ, дожили?.. Я, говоритъ, на старости лѣтъ такимъ теперь людямъ двери отворяю"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 41-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Катя осталась одна. Телѣгинъ и Даша повѣнчались у Николы на Курьихъ Ножкахъ и въ тотъ-же день уѣхали въ Петроградъ. Катя проводила ихъ на вокзалъ, перекрестила обоихъ, поцѣловала на прощанье, — они были до того разсѣяные, какъ неживые, — и вернулась домой въ сумерки. Въ домѣ было пусто. Марфуша и Лиза ушли на митингъ домашней прислуги "выноситъ резолюцію протеста". Въ столовой, гдѣ еще остался запахъ папиросъ и цвѣтовъ, на столѣ среди неубранной посуды стояло цвѣтущее деревцо — вишня. Катя полила ее изъ графина, прибрала посуду, стряхнула крошки со скатерти и, не зажигая свѣта, сѣла у стола, лицомъ къ окну, — за нимъ тускнѣло небо, затянутое облаками, едва были различимы очертанія крышъ. Въ столовой постукивали стѣнные часы, — разорвись отъ тоски сердце, они все такъ-же бы постукивали. Катя долго сидѣла, не двигаясь, потомъ провела ладонью по глазамъ, поднялась, взяла съ кресла пуховый платокъ, накинула на плечи и пошла въ дашину комнату. Смутно, въ сумеркахъ, былъ различимъ полосатый матрасъ опустѣвшей постели, на стулѣ стояла пустая шляпная картонка, на полу валялись бумажки и тряпочки. Когда Катя увидѣла, что Даша взяла съ собой всѣ свои вещицы, не оставила, не забыла ничего, ей стало обидно до слезъ. Она сѣла на кровать, на полосатый матрасъ, и здѣсь, такъ-же, какъ въ столовой, сидѣла неподвижно. Часы въ столовой, медленно и гулко, пробили десять. Катя поправила на плечахъ платокъ и пошла на кухню...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 42-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Даша и Телѣгинъ пріѣхали сегодня, въ два часа дня. Всю ночь имъ пришлось сидѣть въ корридорѣ переполненнаго вагона на чемоданахъ. По пріѣздѣ Даша сейчасъ же начала раскладывать вещи, заглядывать во всѣ углы, вытирать пыль, восхищалась квартирой, и рѣшила столовую сдѣлать тамъ, гдѣ гостиная, гостиную — тамъ, гдѣ спальня Ивана Ильича, спальню Ивана Ильича — тамъ, гдѣ столовая, въ свою комнату рѣшила часть мебели взять изъ гостиной, а въ гостиную — отъ Ивана Ильича. Все это нужно было сдѣлать немедленно. Снизу былъ позванъ швейцаръ, который вмѣстѣ съ Иваномъ Ильичемъ возилъ изъ комнаты въ комнату шкафы и диваны. Когда перестановка была кончена и швейцаръ ушелъ, оставивъ послѣ себя запахъ постнаго пирога, Даша сказала Ивану Ильичу открыть повсюду форточки, а сама пошла мыться. Она очень долго плескалась, что-то дѣлала съ лицомъ, съ волосами, и не позволяла входитъ то въ одну, то въ другую комнату, хотя главная задача Ивана Ильича за весь этотъ день была — поминутно встрѣчать Дашу и глядѣть на нее. Въ сумерки Даша, наконецъ, угомонилась. Иванъ Ильичъ, вымытый и побритый, пришелъ въ гостиную и сѣлъ около Даши. Въ первый разъ послѣ того, какъ у Николы на Курьихъ Ножкахъ Даша и Телѣгинъ стали мужемъ и женой, они были одни, въ тишинѣ. Словно опасаясь этой тишины, Даша старалась не молчать. Какъ она потомъ призналась Ивану Ильичу, ей вдругъ стало страшно, что онъ скажетъ ей "особымъ" голосомъ: "Ну что же"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 43-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Вадимъ Петровичъ подошелъ незамѣтно, сзади, и, облокотившись о гранитъ, глядѣлъ сверху на Катю. Она почувствовала его, обернулась, улыбаясь, и встала. Онъ глядѣлъ на нее страннымъ, изумленнымъ взглядомъ. Она поднялась по лѣстницѣ на набережную, взяла Рощина подъ руку. Они пошли. Катя спросила тихо: "Что?" — "Ну, что... Иду, смотрю — сидитъ ангелъ небесный". Катя легонько сжала ему руку, потомъ спросила, какъ сегодня его дѣла. Онъ началъ разсказывать, — утѣшительнаго мало. Они перешли Троицкій мостъ, и въ началѣ Каменноостровскаго Рощинъ остановился и кивнулъ головой на большой, въ глубинѣ садика за рѣшеткой, особнякъ, выложенный изразцами. Широкія окна и стеклянныя стѣны зимняго сада были ярко освѣщены. У подъѣзда стояло нѣсколько мотоциклетокъ. — "Вотъ змѣиное-то гнѣздо гдѣ", — сказалъ Рощинъ, — "ну, ну..." Это былъ особнякъ знаменитой балерины, гдѣ сейчасъ, выгнавъ хозяйку, засѣли большевики. Всю ночь здѣсь сыпали горохомъ пишущія машинки, а поутру, когда передъ особнякомъ собирались какія-то бойкія, оборванныя личности и просто ротозѣи–прохожіе, — на балконъ выходилъ глава партіи и говорилъ толпѣ о великомъ пожарѣ, которымъ уже охваченъ весь міръ, доживающій послѣдніе дни. Онъ призывалъ къ сверженію, разрушенію и равенству... У оборванныхъ личностей загорались глаза, чесались руки... — "На будущей недѣлѣ мы это гнѣздо ликвидируемъ", — сказалъ Рощинъ. Они пошли дальше по Каменноостровскому...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Урванцовъ. "Завтра Утромъ". Часть 2-я, Глава 7-я (1923)

Книги«Послѣдніе три дня я провелъ въ необычайныхъ хлопотахъ. Бѣгалъ по городу безъ устали. Первымъ долгомъ, какъ только я узналъ о смерти сестры, я бросился къ Сережѣ и Лелѣ, чтобы имъ объ этомъ сообщить и просить Сережу взять на себя заботу похоронить сестру, такъ какъ, по многимъ обстоятельствамъ, я не могъ этого взятъ на себя. Въ качествѣ кого я появлюсь на Гороховой? Это было самой главный причиной. Совершенно ненужный рискъ, изъ за котораго я могъ проиграть все мое дѣло. Вообще съ моимъ выступленіемъ на Гороховой по поводу похоронъ какой-то буржуйки, вдовы генерала, я могъ "запятнать" себя, тѣмъ болѣе передъ вступленіемъ въ коммунистическую партію. Малѣйшее подозрѣніе — и все могло сорваться. Наконецъ, мнѣ хотѣлось-бы похоронить сестру по православному обряду, а коммунисты строго слѣдили за тѣмъ, чтобы ихъ члены, отрекшись отъ религіи, не исполняли никакихъ церковныхъ обрядностей. Къ счастью, я засталъ Лелю и Сережу дома. Анна Васильевна куда-то ушла, а Гаврила Анисимычъ всегда уходилъ изъ дому съ ранняго утра. Отперла мнѣ Леля. При видѣ меня ахнула и попятилась назадъ. — "Сережа дома?" — "Да..." — "Сережа", — крикнула Леля. Сережа тотчасъ выбѣжалъ въ кухню. Нахмурилъ брови. Еле кивнулъ головой. — "Я по важному дѣлу". — "Вы понимаете, что между нами нѣтъ ничего общаго?" — сурово замѣтилъ Сережа. — "По своему дѣлу я не пришелъ-бы къ вамъ. Вы мнѣ не нужны". — "А у меня къ вамъ нѣтъ никакихъ дѣлъ"...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Урванцовъ. "Завтра Утромъ". Часть 2-я, Глава 8-я (1923)

Книги«Война — врагъ Христа. Люди бросились другъ на друга. Убивали, и потоки крови залили не только эту страну, но весь міръ. Стервятники оживились. Забѣгали вокругъ стѣнъ. Подмигивали другъ другу. То прятались, то вылѣзали впередъ. Уже никто не защищалъ воротъ. Кресты были сняты и изъ нихъ выливали пули и ядра. — "За мной... За мной!.." Это крикнулъ одинъ изъ стервятниковъ, родившихся въ смрадѣ и зловоніи, съ прогнившимъ мозгомъ. Этотъ стервятникъ когда-то училъ исторію и помнилъ, какъ греки взяли Трою. Онъ влѣзъ въ вагонъ, какъ нѣкогда греки влѣзли въ лошадь, и въѣхалъ въ страну Христа. — "Нѣтъ Христа!" — крикнулъ онъ. И тогда за нимъ вбѣжали въ страну всѣ стервятники. — "Нѣтъ Христа", — закричали они. Ихъ услыхали. Изъ всѣхъ угловъ, чердаковъ и норъ повылѣзли люди и подошли къ нимъ. — "Берите все... Все ваше..." Всѣ бросились все грабить и жечь. Стервятники брали себѣ лучшее, а остальнымъ бросали жалкіе остатки. — "Рушьте все старое. Все старое. Все, что напоминало Христа... Убивайте тѣхъ, кто носитъ Его въ своей душѣ. Здѣсь мы теперь царствуемъ. Поклоняйтесь намъ..." Подъ предводительствомъ стервятниковъ бросились всѣ во дворцы и разрушили ихъ. Бросились въ церкви, осквернили ихъ и тоже разрушили. На улицахъ и около церквей лежали трупы. — "Убивайте тѣхъ, кто любилъ родину. Убивайте тѣхъ, кто защищалъ ее. Убивайте тѣхъ, кто любилъ своихъ дѣтей. Убивайте тѣхъ, кто работалъ для родины". И земля...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...