September 1st, 2021

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 24-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«За городомъ на скатѣ холма, посреди заброшеннаго виноградцика, стоялъ домъ изъ желтаго камня съ безобразной квадратной башней; мѣсто это называлось — "Шато Кабернэ". Домъ былъ построенъ лѣтъ тридцать тому назадъ Жадовымъ-отцомъ, орловскимъ, раззорившимся помѣщикомъ. Собравъ остатки когда-то большого состоянія, онъ переѣхалъ въ Анапу, купилъ виноградникъ и обстроился. Отъ красавицы казачки, работавшей на виноградникѣ, у него родился сынъ — Аркадій. Года черезъ полтора мать убѣжала съ турками на фелукѣ, говорили, что — въ Трапезундъ. Мальчикъ росъ на дворѣ, потомъ, когда отецъ замѣтилъ въ немъ большое физическое сходство съ собой, — былъ взятъ въ домъ. Сначала Аркадій боялся отца, потомъ просто его не уважалъ. Аркадій любилъ бывать съ рыбаками, съ охотниками, съ разнымъ бродячимъ, побережнымъ людомъ, безстрашно дрался, хорошо стрѣлялъ, плавалъ, управлялъ парусомъ. Въ пятнадцать лѣтъ, послѣ гимназическихъ экзаменовъ, лѣтомъ, на морскомъ берегу онъ увидѣлъ купающуюся дѣвушку съ виноградника, — она все время ныряла, перевертываясь подъ водой, показывала сильную, бѣлую спину. Когда она вышла изъ моря и сѣла, выжимая темные волосы, краснощекая и полная, — Аркадій почувствовалъ невыносимую боль въ груди, отползъ отъ прибрежнаго кустарника въ горячую выемку песчаной дюны и заплакалъ отъ отчаянія и словно предсмертной тоски. Онъ прослѣдилъ гдѣ живетъ дѣвушка, — ее звали Алена. Онъ укралъ у отца...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 25-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Среди всеобщаго унынія и безнадежныхъ ожиданій, въ началѣ зимы 16 года, русскія войска неожиданно взяли штурмомъ крѣпость Эрзерумъ. Это было въ то время, когда англичане терпѣли военныя неудачи въ Месопотаміи и подъ Константинополемъ, когда на западномъ фронтѣ шла упорная борьба за домикъ паромщика на Изерѣ, когда отвоеваніе нѣсколькихъ метровъ земли, густо политой кровью, уже считалось побѣдой, о которой по всему свѣту торопливо бормотали электрическія волны съ Эйфелевой башни. Русскія войска въ жестокихъ условіяхъ, среди горныхъ мятелей и стужи, прорывая глубокія туннели въ снѣгахъ, карабкаясь по обледенѣвшимъ скаламъ, ворвались въ Эрзерумъ и начали разливаться по оставляемой турками огромной области съ древнѣйшими городами. Произошелъ международный переполохъ. Въ Англіи спѣшно выпустили книгу о загадочной русской душѣ. Дѣйствительно, противно логическому смыслу, послѣ полутора лѣтъ войны, разгрома, потери восемнадцати губерній, всеобщаго упадка духа, хозяйственнаго раззоренія и политическаго развала, Россія снова устремилась въ наступленіе по всему своему трехъ тысячъ верстному фронту. Поднялась обратная волна свѣжей и точно неистощенной силы. Сотнями тысячъ потянулись плѣнные въ глубь Россіи. Австріи былъ нанесенъ смертельный ударъ, послѣ котораго она впослѣдствіи легко распалась на части. Германія тайно предлагала миръ. Рубль поднялся. Снова воскресли надежды военнымъ ударомъ окончить міровую войну...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 26-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Тусклымъ шаромъ надъ торфяными, пустынными болотами висѣла луна. Курился туманъ по овражкамъ, по канавамъ брошенныхъ траншей. Повсюду торчали пни, кое-гдѣ чернѣли низкорослыя сосны. Было влажно и тихо. По узкой гати медленно, лошадь за лошадью, двигался санитарный обозъ. Полоса фронта была всего верстахъ въ трехъ за зубчатымъ очертаніемъ лѣса, откуда не доносилось ни звука. Въ одной изъ телѣгъ въ сѣнѣ, навзничъ, лежалъ Безсоновъ, прикрывшись попоной, пахнущей лошадинымъ потомъ. Каждую ночь съ закатомъ солнца у него начиналась лихорадка, постукивали зубы отъ легонькаго озноба, все тѣло точно высыхало и въ мозгу съ холоднымъ кипѣніемъ проходили ясныя, легкія, пестрыя мысли. Это было дивное ощущеніе потери тѣлесной тяжести. Натянувъ попону до подбородка, Алексѣй Алексѣевичъ глядѣлъ въ мглистое, лихорадочное небо, — вотъ онъ — конецъ земного пути: — мгла, лунный свѣтъ и, точно колыбель, качающаяся телѣга; такъ обогнувъ кругъ столѣтій, снова скрипятъ скиѳскія колеса. А все что было — сны: огни Петербурга, музыка въ сіяющихъ, теплыхъ залахъ, раскинутыя на подушкѣ волосы женщины, темные зрачки глазъ, смертельная тоска взгляда... Скука, одиночество... Полусвѣтъ рабочей комнаты, дымокъ табаку, бьющееся отъ больного волненія сердце и упоеніе рождающихся словъ... Дѣвушка съ бѣлыми ромашками, стремительно вошедшая изъ свѣта прихожей въ его темную комнату, въ его жизнь... И тоска, тоска, холодной пылью...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 27-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Послѣ неудавшагося побѣга изъ концентраціоннаго лагеря, Иванъ Ильинъ Телѣгинъ былъ переведенъ въ крѣпость, въ одиночное заключеніе. Здѣсь онъ замыслилъ второй побѣгъ, и въ продолженіе шести недѣль подпиливалъ оконную рѣшетку. Но въ серединѣ лѣта, неожидонно, всю крѣпость эвакуировали, и Телѣгинъ, какъ штрафной, попалъ въ такъ называемую "Гнилую Яму". Это было страшное и удручающее мѣсто: — въ широкой котловинѣ на торфяномъ полѣ стояли квадратомъ четыре длинныхъ барака, обнесенные колючей проволокой. Вдалекѣ, у холмовъ, гдѣ торчали кирпичныя трубы, начиналась узкоколейка, ржавыя ея рельсы тянулись черезъ все болото и кончались неподалеку отъ бараковъ у глубокой выемки, — мѣстѣ прошлогоднихъ работъ, на которыхъ отъ тифа и дизентеріи погибло болѣе пяти тысячъ русскихъ солдатъ. На другой сторонѣ буро-желтой равнины поднимались неровными зубцами лиловыя Карпаты. На сѣверъ отъ бараковъ, сейчасъ-же за проволокой, далеко по болоту, виднѣлось множество сосновыхъ крестовъ. Въ жаркіе дни надъ равниной поднимались испаренія, жужжали овода, въ лицо липли мошки, солнце стояло красновато-мутное, распаривая, разлагая это безнадежное мѣсто. Содержаніе здѣсь было суровое и голодное. Половина офицеровъ болѣла желудками, лихорадкой, нарывами, сыпью. Нѣсколько человѣкъ умерло. Но все-же въ лагерѣ было приподнятое настроеніе: — Брусиловъ съ сильными боями шелъ впередъ, французы били нѣмцевъ...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 28-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«Пустынны и печальны Карпаты въ осенній, вѣтряный вечеръ. Тревожно и смутно было на душѣ у бѣглецовъ, когда по извилистой, вымытой дождями до камня, бѣловатой дорогѣ они взобрались на перевалъ. Три, четыре оголенныя до вершины, высокія сосны покачивались надъ обрывомъ. Внизу, въ закурившемся туманѣ, почти невидимый, глухо шумѣлъ лѣсъ. Еще глубже, на днѣ пропасти, ворчалъ и плескался многоводный потокъ, грохоталъ каменьями. За стволами сосенъ, далеко за лѣсистыми, пустынными вершинами горъ, среди свинцовыхъ тучъ свѣтилась длинная, тускло багровая щель заката. Вѣтеръ дулъ вольно и сильно на этой высотѣ, насвистывалъ въ ушахъ забытымъ воспоминаніемъ, хлопалъ кожей автомобильнаго фартука. Бѣглецы сидѣли молча. Телѣгинъ разсматривалъ карту, Мельшинъ, облокотясь о руль, глядѣлъ въ сторону заката. Голова его была забинтована тряпкой. — "Что-же намъ съ автомобилемъ дѣлать?" — спросилъ онъ негромко, — "бензина нѣтъ". — "Машину такъ оставлять нельзя, сохрани Богъ", — отвѣтилъ Телѣгинъ. — "Спихнуть ее подъ кручу, только и всего". — Мельшинъ, крякнувъ, спрыгнулъ на дорогу, потопалъ ногами, разминаясь, и сталъ трясти Жукова за плечо. — "Эй, капитанъ, будетъ тебѣ спать, пріѣхали". Жуковъ, не раскрывая глазъ, вылѣзъ на дорогу, споткнулся и сѣлъ на камушекъ, — опять уронилъ голову. Въ него пришлось влить коньяку. Иванъ Ильичъ вытащилъ изъ автомобиля кожаные плащи и погребецъ съ провизіей...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Хожденіе по мукамъ". Глава 29-я (1922)

Алексей Николаевич Толстой«На десятыя сутки Телѣгинъ достигъ прифронтовой полосы. Все это время онъ шелъ только по ночамъ, съ началомъ дня забирался въ лѣсъ, а когда пришлось спуститься на равнину, выбиралъ для ночлега мѣстечко подальше отъ жилья. Питался овощами, таскалъ ихъ съ огродовъ. Ночь была дождливая и студеная. Иванъ Ильичъ пробирался по шоссе между идущими на западъ санитарными фурами, полными раненыхъ, телѣгами съ домашнимъ добромъ, толпами женщинъ и стариковъ, тащившими на рукахъ дѣтей, узлы и утварь. На встрѣчу, на востокъ, двигались военные обозы и воинскія части. Было странно подумать, что прошелъ четырнадцатый и пятнадцатый и кончается шестнадцатый годъ, а все такъ-же по разбитымъ дорогамъ скрипятъ обозы, бредутъ въ покорномъ отчаяніи жители изъ сожженныхъ деревень. Лишь теперь огромныя воинскія лошади — едва волочатъ ноги, солдаты — ободрались и помельчали, толпы бездомныхъ людей — молчаливы и равнодушны. А тамъ, на востокѣ, откуда, рѣзкій вѣтеръ гонитъ низкія облака, все еще бьютъ и бьютъ люди людей, переставшихъ уже быть врагами, и не могутъ истребить другъ друга. На топкой низинѣ, на мосту, черезъ вздувшуюся рѣчку шевелилось въ темнотѣ огромное скопище людей и телѣгъ. Громыхали колеса, щелкали бичи, раздавались крики команды, двигалось множество фонарей, и свѣтъ ихъ падалъ на крутящуюся между сваями, мутную воду. Скользя по скату шоссе, Иванъ Ильинъ добрался до моста. По нему проходилъ...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 1-я. Глава 27-я (1930)

Марк Александрович Алданов«Сани съѣхали на мостъ, стукъ копытъ лошадей сталъ звучнѣе и отчетливѣе. Подуло холодомъ. Семенъ Исидоровичъ, ежась и прижимая руки къ груди, плотнѣе запахнулъ шубу и окинулъ взглядомъ сверкавшіе огнями дворцы, испытывая, какъ всегда, привычное петербуржцамъ чувство гордости столицей й Невою. Кременецкій жилъ въ большой квартирѣ, въ одной изъ хорошихъ частей города, но мечтой его было поселиться на набережной въ собственномъ домѣ. Лѣтъ черезъ пять эта мечта могла осуществиться: дѣла Семена Исидоровича шли все лучше. Мысли Кременецкаго перешли на новый предметъ, на дѣло о смерти Фишера, которое очень его занимало. До врученія Загряцкому обвинительнаго акта было далеко, вопросъ о защитникѣ еще и не ставился. Семенъ Исидоровичъ достаточно часто выступалъ въ сенсаціонныхъ процессахъ. Но почему-то это дѣло чрезвычайно его увлекало. Улики противъ Загряцкаго, извѣстныя Кременецкому изъ газетныхъ сообщеній, казались ему не слишкомъ тяжелыми. При чтеніи газетъ у Семена Исидоровича невольно складывался планъ защиты. Въ послѣдніе дни онъ не разъ подолгу возвращался мысленно къ этому дѣлу, точно Загряцкій уже пригласилъ его въ защитники. Въ жизни Кременецкаго, какъ у многихъ дѣловыхъ и занятыхъ людей, праздныя мечтанія занимали немало мѣста. Большая публика, постоянно встрѣчая имя Кременецкаго въ газетахъ, относила Семена Исидоровича къ верхамъ столичной адвокатуры. Въ адвокатскихъ кругахъ, однако...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 1-я. Глава 28-я (1930)

Марк Александрович Алданов«Лакей саженнаго роста по звонку встрѣтилъ съ поклономъ Кременецкаго наверху лѣстницы, проводилъ его въ гостиную, зажегъ огромную хрустальную люстру и попросилъ гостя немного подождать. Эта большая комната была обставлена старинной мебелью. Семенъ Исидоровичъ кивнулъ головой. Онъ твердо отстаивалъ свое право на style moderne, но зналъ, что старинная мебель все же считается выше, и догадывался, въ какія деньги влетѣли Нещеретову эти ободранныя кресла и диваны. Въ домѣ небогатаго человѣка рваный шелкъ, засаленные обюссоны показались бы Кременецкому просто рваными и засаленными; но у такого богача, какъ Нещеретовъ, не могло быть не-настоящей мебели, какъ не могло быть у него дешевыхъ, т. е. дурныхъ, картинъ на стѣнахъ. Семенъ Исидоровичъ старательно залюбовался одной "бержерой", которую безъ большой увѣренности отнесъ къ стилю Louis XVI. Эту "бержеру" онъ предполагалъ особенно выдѣлить и похвалить, если-бъ съ хозяиномъ зашелъ разговоръ о мебели. Кременецкій прошелся раза два по комнатѣ, осмотрѣлъ всѣ картины, подъ которыми можно было кое-какъ разобрать подпись, и затѣмъ сѣлъ въ менѣе ободранное кресло. Настроеніе у Семена Исидоровича ухудшилось. Его заставляли ждать, отъ чего онъ нѣсколько отвыкъ. Визитъ внезапно показался ему глупымъ, ненужнымъ, даже нѣсколько унизительнымъ и для него самого, и для Муси, — Кременецкій нѣжно любилъ дочь. "Ну, догадаться онъ, правда, не можетъ", — морщась, подумалъ...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 1-я. Глава 29-я (1930)

Марк Александрович Алданов«"Охъ, кліенты по мою душу", — подумалъ Семенъ Исидоровичъ, подъѣзжая къ дому, въ которомъ онъ жилъ. Окна его пріемной были ярко освѣщены. "Какъ бы Никоновъ не наболталъ пустяковъ, мастеръ врать малый"... На вечернемъ дѣловомъ пріемѣ у Кременецкаго ему, по заведенному порядку, помогалъ Никоновъ. Семенъ Исидоровичъ, несмотря на брюшко, довольно бойко выскочилъ изъ саней и бросилъ "Можно распрягать" (онъ старался не говорить кучеру ни ты, ни вы). Онъ взошелъ на крыльцо, поскребъ о желѣзную сѣтку калошами, поднялся по хорошо освѣщенной, крытой ковромъ лѣстницѣ въ бель-этажъ и позвонилъ своимъ звонкомъ, — одинъ разъ довольно продолжительно, затѣмъ тотчасъ вторично, коротко. Тамара Матвѣевна встрѣтила его въ передней, — ей всегда становилось спокойнѣе при этомъ звонкѣ. — "Ну, что, засталъ?" — не безъ волненія спросила она вполголоса. — "Какъ онъ тебя принялъ?" — "Какъ принялъ? Что за вопросъ? Прекрасно, разумѣется. Какъ же онъ могъ меня принять? Разсыпался въ любезностяхъ". — "Онъ понимаетъ, конечно, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, Слава Богу, тебя всѣ достаточно знаютъ!.. Тутъ одна дама ждетъ", — добавила еще тише Тамара Матвѣевна, показывая глазами на дверь пріемной. Въ голосѣ и въ глазахъ Тамары Матвѣевны вдругъ проскользнула легкая тревога, и по ней Семенъ Исидоровичъ сразу понялъ, что дама красивая. Безпричинная, тщательно и плохо скрываемая ревность жены всегда немного забавляла Кременецкаго, а съ...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

М. А. Алдановъ. Романъ "Ключъ". Часть 1-я. Глава 30-я (1930)

Марк Александрович Алданов«Дама опять поднесла платокъ къ глазамъ и на этотъ разъ заплакала по настоящему. Семенъ Исидоровичъ разстроенно на нее смотрѣлъ. Образъ кліентки выходилъ менѣе привлекательнымъ, чѣмъ хотѣлось бы Кременецкому; однако она вызывала въ немъ искреннее участіе. "Птичка Божія", — подумалъ онъ, и сразу на это опредѣленіе у него стали нанизываться мысли, слова, ораторскія фигуры. Тутъ только Семенъ Исидоровичъ ясно понялъ, что именно было ему непріятно въ предложеніи госпожи Фишеръ. Непріятна была теперь та работа мысли, которую онъ продѣлалъ, представляя себя защитникомъ Загряцкаго. Образы, очевидно, были намѣчены неправильно. "До ознакомленія съ дѣломъ во всей полнотѣ я, конечно, ни къ чему не могъ прійти, да и теперь еще далеко не пришелъ", — тотчасъ успокоилъ себя Семенъ Исидоровичъ. Къ тому же рѣшительно никто не могъ знать о работѣ его воображенія, — мало ли что, не выливаясь наружу, проходитъ въ мысляхъ самаго порядочнаго человѣка. Семенъ Исидоровичъ вообще предпочиталъ выступать защитникомъ, чѣмъ гражданскимъ истцомъ. Но онъ чувствовалъ, что въ этомъ дѣлѣ и въ роли гражданскаго истца сумѣетъ показать чудеса. Интересы его кліентки, ея судьба и репутація были въ надежныхъ рукахъ. "Настало время для Вячеслава Загряцкаго дать отчетъ Богу и людямъ въ темныхъ его дѣлахъ и дѣлишкахъ", — вдругъ откуда-то выскочила фраза въ умѣ Семена Исидоровича. И одновременно передъ нимъ мелькнуло лицо Меннера, — который...» (Берлинъ, 1930.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 4-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«"Однако, это ужасно, какъ досадно", — говорилъ одинъ изъ молодыхъ офицеровъ, — "что такъ уже близко, а нельзя доѣхать. Можетъ-быть, нынче будетъ дѣло, а насъ не будетъ". Въ пискливомъ тонѣ голоса и въ пятновидномъ, свѣжемъ румянцѣ, набѣжавшемъ на молодое лицо этого офицера въ то время, какъ онъ говорилъ, видна была эта милая, молодая робость человѣка, который безпрестанно боится, что не такъ выходитъ его каждое слово. Безрукій офицеръ съ улыбкой посмотрѣлъ на него. — "Поспѣете еще, повѣрьте", — сказалъ онъ. Молодой офицерикъ съ уваженіемъ посмотрѣлъ на исхудалое лицо безрукаго, неожиданно просвѣтлѣвшее улыбкою, замолчалъ и снова занялся чаемъ. Дѣйствительно, въ лицѣ безрукаго офицера, въ его позѣ и особенно въ его пустомъ рукавѣ шинели выражалось много того спокойнаго равнодушія, которое можно объяснить такъ, что при всякомъ дѣлѣ или разговорѣ онъ смотрѣлъ, какъ будто говоря: "все это прекрасно, все это я знаю и все это я могу сдѣлать, если бы я захотѣлъ только". — "Какъ же мы рѣшимъ", — сказалъ снова молодой офицеръ своему товарищу въ архалукѣ: — "ночуемъ здѣсь или поѣдемъ на своей лошади". Товарищъ отказался ѣхать. — "Вы можете себѣ представить, капитанъ", — продолжалъ разливавшій чай, обращаясь къ безрукому и поднимая ножикъ, который уронилъ тотъ, — "намъ сказали, что лошади ужасно дороги въ Севастополѣ, мы и купили сообща лошадь въ Симферополѣ". — "Дорого, я думаю, съ васъ"...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 5-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Этотъ офицеръ такъ старательно объяснялъ причины своего замедленія и какъ будто оправдывался въ нихъ, что это невольно наводило на мысль, что онъ труситъ. Это стало еще замѣтнѣе, когда онъ разспрашивалъ о мѣстѣ нахожденія своего полка и опасно ли тамъ. Онъ даже поблѣднѣлъ, и голосъ его оборвался, когда безрукій офицеръ, который былъ въ томъ же полку, сказалъ ему, что въ эти два дня у нихъ однихъ офицеровъ 17 человѣкъ выбыло. Дѣйствительно, офицеръ этотъ въ настоящую минуту былъ жесточайшимъ трусомъ, хотя шесть мѣсяцевъ тому назадъ онъ далеко не былъ имъ. Съ нимъ произошелъ переворотъ, который испытали многіе и прежде и послѣ него. Онъ жилъ въ одной изъ нашихъ губерній, въ которой есть кадетскіе корпуса, и имѣлъ прекрасное покойное мѣсто, но, читая въ газетахъ и частныхъ письмахъ о дѣлахъ севастопольскихъ героевъ, своихъ прежнихъ товарищей, онъ вдругъ возгорѣлся честолюбіемъ и еще болѣе патріотическимъ геройствомъ. Онъ пожертвовалъ этому чувству весьма многимъ — и обжитымъ мѣстомъ, и квартиркой съ мягкой мебелью, заведенной пятилѣтнимъ стараніемъ, и знакомствами, надеждами на богатую женитьбу. Онъ бросилъ все и подалъ еще въ февралѣ въ дѣйствующую армію, мечталъ о безсмертномъ вѣнкѣ славы и генеральскихъ эполетахъ. Черезъ два мѣсяца послѣ подачи прошенія, онъ по командѣ получилъ запросъ, не будетъ ли онъ требовать вспомоществованія отъ правительства. Онъ отвѣчалъ отрицательно и терпѣливо...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 6-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Козельцовъ второй, Владиміръ, былъ очень похожъ на брата Михайлу, но похожъ такъ, какъ похожъ распускающійся розанъ на отцвѣтшій шиповникъ. Волоса у него были тоже русые, но густые и вьющіеся на вискахъ. На бѣломъ, нѣжномъ затылкѣ у него была русая косичка — признакъ счастія, какъ говорятъ нянюшки. По нѣжному, бѣлому цвѣту кожи лица не стоялъ, а вспыхивалъ, выдавая всѣ движенія души, полнокровный молодой румянецъ. Тѣ же глаза, какъ и у брата, были у него открытѣе и свѣтлѣе, чтó особенно казалось оттого, что они часто покрывались легкою влагой. Русый пушокъ пробивался по щекамъ и надъ красными губами, весьма часто складывавшимися въ застѣнчивую улыбку и открывавшими бѣлые, блестящіе зубы. Стройный, широкоплечій, въ разстегнутой шинели, изъ-подъ которой виднѣлась красная рубашка съ косымъ воротомъ, съ папироской въ рукахъ, облокотись на перила крыльца, съ наивною радостью въ лицѣ и жестѣ, какъ онъ стоялъ передъ братомъ, это былъ такой пріятно-хорошенькій мальчикъ, что все бы такъ и смотрѣлъ на него. Онъ чрезвычайно радъ былъ брату, съ уваженіемъ и гордостью смотрѣлъ на него, воображалъ его героемъ; но въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, именно въ разсужденіи свѣтскаго образованія, умѣнія говорить по-французски, быть въ обществѣ важныхъ людей, танцевать и т. д., онъ немножко стыдился за него, смотрѣлъ свысока и даже надѣялся, если можно, образовать его. Всѣ впечатлѣнія его еще были изъ Петербурга, изъ дома одной...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. "Севастопольскіе разсказы". Разсказъ 3-й. Гл. 7-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Наговорившись почти досыта и дойдя, наконецъ, до того чувства, которое часто испытываешь, что общаго мало, хотя и любишь другъ друга, братья помолчали довольно долго. — "Такъ бери же свои вещи и ѣдемъ сейчасъ", — сказалъ старшій. Младшій вдругъ покраснѣлъ и замялся. — "Прямо въ Севастополь ѣхать?" — спросилъ онъ послѣ минуты молчанія. — "Ну, да. Вѣдь у тебя немного вещей, я думаю, уложимъ". — "Прекрасно! сейчасъ и поѣдемъ", — сказалъ младшій со вздохомъ и пошелъ въ комнату. Но, не отворяя двери, онъ остановился въ сѣняхъ, печально опустивъ голову, и началъ думать: "Сейчасъ прямо въ Севастополь, въ этотъ адъ... ужасно! Однако все равно, когда-нибудь надо же было. Теперь, по крайней мѣрѣ, съ братомъ"... Дѣло въ томъ, что только теперь, при мысли, что, сѣвъ въ телѣжку, онъ, не вылѣзая изъ нея, будетъ въ Севастополѣ и что никакая случайность уже не можетъ задержать его, ему ясно представилась опасность, которой онъ искалъ, и онъ смутился и испугался при одной мысли о близкой опасности. Кое-какъ успокоивъ себя, онъ вошелъ въ комнату; но прошло четверть часа, а онъ все не выходилъ къ брату, такъ что этотъ послѣдній отворилъ, наконецъ, дверь, чтобы вызвать его. Меньшой Козельцовъ, въ положеніи провинившагося школьника, говорилъ о чемъ-то съ офицеромъ изъ П. Когда братъ отворилъ дверь, онъ совершенно растерялся. — "Сейчасъ, сейчасъ я выйду!" — заговорилъ онъ, махая рукой брату. — "Подожди меня, пожалуйста, тамъ". Черезъ минуту онъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...