August 2nd, 2021

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Аэлита". Глава 29-я (1923)

Алексей Николаевич Толстой«Въ полночь Лось выскочилъ изъ лодки на дворѣ тускубовой усадьбы. Окна дома были темны, — значитъ, Гусевъ еще не вернулся. Покатая стѣна освѣщена звѣздами, голубоватыя искры ихъ поблескивали въ чернотѣ стеколъ. Изъ за зубцовъ крыши торчала острымъ угломъ странная тѣнь. Лось вглядывался, — что бы это могло быть? Мальчикъ-механикъ вдругъ наклонился къ нему и шепнулъ опасливо: "Не ходите туда". Лось вытащилъ изъ кобура маузеръ. Втянулъ ноздрями холодноватый воздухъ. Въ памяти всталъ огонь костра надъ пропастью, запахъ горящихъ травъ. Печальные, одичавшіе глаза Аэлиты... "Вернешься?" — спросила она, стоя надъ огнемъ. "Исполни долгъ, борись, побѣди, но не забывай, — все это лишь сонъ, все тѣни... Здѣсь у огня — ты живъ, ты не умрешь. Не забывай, вернись"... Она подошла близко. Ея глаза у самыхъ его глазъ раскрывались въ бездонную ночь, полную звѣздной пыли: "Вернись, вернись ко мнѣ, Сынъ Неба"... Воспоминаніе обожгло и погасло, длилось всего секунду, покуда Лось разстегивалъ кобуръ револьвера. Вглядываясь въ странную тѣнь по ту сторону дома, надъ крышей, — Лось чувствовалъ, какъ мышцы его напрягаются, горячая кровь сотрясаетъ сердце, — "борьба, борьба". Легко, прыжками, онъ побѣжалъ къ дому. Прислушался, скользнулъ вдоль боковой стѣны и заглянулъ за уголъ. Близъ лѣстницы чернаго входа лежалъ, завалившись на бокъ, разбитый корабль. Одно его крыло поднималось надъ крышей къ звѣздамъ. Лось различилъ два, затѣмъ — третій...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Аэлита". Глава 30-я (1923)

Алексей Николаевич Толстой«Въ девять часовъ утра Гусевъ вылетѣлъ изъ тускубовой усадьбы въ Соацеру, имѣя на борту лодки — авіаціонную карту, оружіе, довольствіе и шесть штукъ ручныхъ гранатъ, — ихъ онъ тайно отъ Лося захватилъ изъ Петербурга. Въ полдень Гусевъ увидѣлъ внизу Соацеру. Центральныя улицы были пустынны. У дома Совѣта Инженеровъ на огромной, звѣздообразной площади стояли военные корабли и войска, тремя концентрическими полукругами. Гусевъ сталъ снижаться. И вотъ, его, очевидно, замѣтили. Съ площади снялся шестикрылый, сверкающій, военный корабль. Трепеща въ лучахъ солнца, взвился отвѣсно. Вдолѣ бортовъ его стояли серебристыя фигурки. Гусевъ описалъ надъ кораблемъ кругъ. Осторожно вытащилъ изъ мѣшка гранату. На кораблѣ завертѣлись цвѣтныя колеса, зашевелились проволочные волосы на мачтѣ. Гусевъ перегнулся изъ лодки и погрозилъ кулакомъ. На кораблѣ раздался слабый крикъ. Серебристыя фигурки подняли коротенькія ружья. Вылетѣли желтенькіе дымки. Запѣли пули. Отлетѣлъ кусокъ борта у лодки. Гусевъ поднялъ руки. Кинулся внизъ на корабль. Пролетая вихремъ надъ нимъ, бросилъ гранату. Онъ услышалъ, какъ позади громыхнулъ оглушительный взрывъ. Выправилъ рули и обернулся. Корабль неряшливо перевертывался въ воздухѣ, дымя и разваливаясь, и рухнулъ на крыши. Съ этого тогда все началось. Пролетая надъ городомъ, Гусевъ узнавалъ видѣнныя имъ въ зеркалѣ площади, правительственныя зданія, арсеналъ, рабочіе кварталы. У длинной...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Аэлита". Глава 31-я (1923)

Алексей Николаевич Толстой«Войска повстанцевъ заняли всѣ важнѣйшіе пункты города, указанные Горомъ. Ночь была прохладная. Марсіане мерзли на постахъ. Гусевъ распорядился зажечь костры. Это показалось неслыханнымъ: — вотъ уже тысячу лѣтъ въ городѣ не зажигалось огня, — о пляшущемъ пламени пѣлось лишь въ древней пѣснѣ. Передъ Домомъ Совѣта Гусевъ самъ зажегъ первый костеръ изъ обломковъ мебели. "Улла, улла", — тихими голосами завыли марсіане, окруживъ огонь. И вотъ, костры запылали на всѣхъ площадяхъ. Красноватый свѣтъ оживилъ колеблющимися тѣнями покатыя стѣны домовъ, мерцалъ въ окнахъ. За окнами появились голубоватыя лица, — тревожно, въ тоскѣ, всматривались они въ невиданные огни, въ мрачныя, оборванныя фигуры повстанцевъ. Многіе изъ домовъ опустѣли этой ночью. Было тихо въ городѣ. Только потрескивали костры, звенѣло оружіе, — словно возвратились на пути свои тысячелѣтія, снова начался томительный ихъ полетъ. Даже мохнатыя звѣзды надъ улицами, надъ кострами, казались иными, — невольно сидящій у огня поднималъ голову и всматривался въ забытый, словно ожившій ихъ рисунокъ. Гусевъ облеталъ на крылатомъ сѣдлѣ расположенія войскъ. Онъ падалъ изъ звѣздной темноты на площадь и ходилъ по ней, бросая гигантскую тѣнь. Онъ казался истиннымъ Сыномъ Неба, истуканомъ, сошедшимъ съ каменнаго цоколя. "Магацитлъ, Магацитлъ", — въ суевѣрномъ ужасѣ шептали марсіане. Многіе впервые видѣли его, и подползали, чтобы коснуться. Иные...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Аэлита". Глава 32-я (1923)

Алексей Николаевич Толстой«Лось и Горъ выходили въ эту минуту на лѣстницу дома, подъ колоннаду: — раздался второй взрывъ. Синеватымъ вѣеромъ взлетѣло пламя въ сѣверной сторонѣ города. Отчетливо стали видны вздымающіеся клубы дыма и пепла. Вслѣдъ грохоту — пронесся вихръ. Багровое зарево ползло на полнеба. Теперь ни одного крика не раздалось на звѣздообразной площади, полной войскъ. Марсіане молча глядѣли на зарево. Разсыпались въ прахъ ихъ жилища, ихъ семьи. Улетали надежды клубами чернаго дыма. Гусевъ, послѣ короткаго совѣщанія съ Лосемъ и Горомъ, распорядился приготовить воздушный флотъ къ бою. Всѣ корабли были въ арсеналѣ. Лишь пять этихъ огромныхъ стрекозъ лежало на площади. Гусевъ послалъ ихъ въ развѣдку. Корабли взвились, блеснули огнемъ ихъ крылья. Изъ арсенала отвѣтили, что приказаніе получено и посадка войскъ на корабли началась. Прошло неопредѣленно много времени. Дымное зарево разгоралось. Было зловѣще и тихо въ городѣ. Гусевъ поминутно посылалъ марсіанъ къ зеркальному телефону торопить посадку. Самъ онъ огромной тѣнью мотался по площади, хрипло кричалъ, строя безпорядочныя скопленія войскъ въ колонны. Подходя къ лѣстницѣ, ощеривался, усы вставали дыбомъ: "Да скажите вы имъ въ арсеналѣ, — скорѣе, скорѣе..." Горъ ушелъ къ телефону. Наконецъ, была получена телефонограмма, что посадка окончена, корабли снимаются. Дѣйствительно, невысоко надъ городомъ, въ густомъ заревѣ, появились парящія стрекозы...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Н. Н. Брешко-Брешковскій. Романъ "Ряса и кровь". Глава 23-я (1925)

Николай Николаевич Брешко-Брешковский«Хотя этотъ домъ носилъ громкое названіе митрополичьяго дворца, но дворцоваго въ немъ было немного. Вѣрнѣе, совсѣмъ ничего не было. Хотя это нисколько не мѣшало быть дому и красивымъ и какъ то по старинному, по восточному живописнымъ. Постройка имѣла форму квадрата. И такой же квадратной формы и внутренній дворъ, вымощенный большими, гладкими гранитными плитами. Вѣка, вереница вѣковъ такъ отполировали эти плиты — получалось впечатлѣніе сіяющаго каменнаго паркета. Опоясанъ этотъ дворъ былъ рядами невысокихъ приземистыхъ колоннъ, поддерживавшихъ балюстраду, на которую выходили двери квартиръ и комнатъ верхняго этажа. Тамъ помѣщались митрополичьи покои, консисторскія, еще какія-то учрежденія и тамъ же останавливались провинціальные епископы. Въ нижнемъ этажѣ за колоннами и портиками и за массивными окованными желѣзомъ дверями находились кладовыя, архивы и сложенъ былъ столѣтіями накапливающійся хламъ, никому не нужный, ни къ чему не примѣнимый, но все-таки дорогой по, воспоминаніямъ... И стѣны и колонны и дворъ съ фонтаномъ по серединѣ — тяжелой гранитной чашею — все это поражало своей монументальностью. Все это каждымъ камнемъ своимъ, каждою плитою, каждою завитушкою орнамента говорило о давно минувшемъ, когда все строилось незыблемо прочно, медленно, съ любовью и вѣрою, и какъ бы наперекоръ все разрушающему времени. Лунными вечерами такимъ завороженнымъ казался...» (Варшава, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Н. Н. Брешко-Брешковскій. Романъ "Ряса и кровь". Глава 24-я (1925)

Николай Николаевич Брешко-Брешковский«Это изъ ряду вонъ выходящее убійство вызвало прямо-таки міровую сенсацію. Да и не могло не вызвать! Не могло даже въ наши проклятые дни, когда каждый изъ нихъ приноситъ новую какую-нибудь кровавую "сенсацію". Бывали случаи убійствъ духовныхъ особъ свѣтскими людьми. Даже въ храмѣ бывали. Нѣсколько вѣковъ назадъ епископъ краковскій Станиславъ во время богослуженія въ костелѣ изрубленъ былъ саблями королевскихъ придворныхъ. Можно еще не мало указать примѣровъ, но зачѣмъ ходить за ними такъ далеко вглубь старой и новой исторіи, когда гибли и гибнутъ отъ рукъ чекистовъ сотни и тысячи епископовъ, священниковъ, монаховъ. Но даже и тамъ, въ этой несчастной странѣ, покинутой Господомъ, даже и тамъ не было случая, чтобы какой-нибудь "живоцерковникъ", продавшійся Сатанѣ, убилъ, физически убилъ какого-нибудь изъ вѣрныхъ Богу священнослужителей. Не было случая. Не поднималась рука. А у Мардарія поднялась. Вотъ почему это злодѣяніе произвело такое ошеломляющее впечатлѣніе, подхваченное прессою обоихъ полушарій. Увы, не было дружныхъ одинаковыхъ голосовъ въ этой "подхваченности". Мнѣнія рѣзко дѣлились на два лагеря, такихъ враждебныхъ другъ другу. Правая печать по достоинству заклеймила это кошмарное убійство. Лѣвая, полу-красная, соціалистическая такъ отнеслась къ преступленію, какъ еслибы ничего особеннаго не случилось. Даже больше, многія газеты поспѣшили украсить голову Мардарія мученическимъ...» (Варшава, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Н. Н. Брешко-Брешковскій. Романъ "Ряса и кровь". Глава 25-я (1925)

Николай Николаевич Брешко-Брешковский«Бендерскій, пожалуй, гораздо больше нервничалъ и волновался, чѣмъ самъ убійца. Бендерскій нетерпѣливо ждалъ, какъ и чѣмъ кончится задуманное имъ преступленіе. Онъ сидѣлъ въ кафе наискосокъ отъ митрополичьяго дворца, но ему не сидѣлось. Онъ потребовалъ стаканъ чаю, но не притронулся къ нему. Онъ вставалъ, подходилъ къ большому зеркальному окну, возвращался... Изъ кафе видна была тяжелая, сводчатая арка митрополичьяго дома. Нѣсколько минутъ назадъ — Бендерскій уже былъ въ кафе — арка эта поглотила неуклюжую раздобрѣвшую фигуру монаха съ безкостымъ лицомъ. Нѣсколько минутъ назадъ, а Бендерскому казалось, что уплывали одинъ за другимъ и такъ тянуще, медленно уплывали цѣлые часы. И еще казалось ему, что если онъ не будетъ сидѣть на одномъ мѣстѣ, время побѣжитъ гораздо быстрѣе. Но, какъ ни подкарауливалъ онъ "это самое", оно застало его врасплохъ. Кто-то выбѣжалъ изъ воротъ съ крикомъ, кто-то вбѣжалъ, тоже крича. И хотя улица въ это раннее время была почти пустынная, мигомъ, неизвѣстно изъ кого и откуда, накопилась толпа, возбужденная, жестикулирующая, пытающаяся прорваться въ глубину воротъ... Но, опять таки, неизвѣстно откуда, словно изъ подъ земли, выросло шесть, семь полицейскихъ въ формѣ. Двое изъ нихъ бросилось подъ арку, а остальные, занявъ позицію, отгоняли отъ воротъ жадную до зрѣлищъ толпу. А еще черезъ нѣсколько минутъ подъѣхалъ автомобиль съ высшей судейской властью. Стаканъ чаю остался не выпитымъ...» (Варшава, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Н. Н. Брешко-Брешковскій. Романъ "Ряса и кровь". Глава 26-я (1925)

Николай Николаевич Брешко-Брешковский«Мардарія посадили въ тюрьму. Соціалистическія и большевистскія газеты вопили на весь міръ, что "кровожадное реакціонное правительство" держитъ несчастнаго монаха едва ли не въ какомъ то мрачномъ застѣнкѣ, гдѣ узнику холодно, сыро и гдѣ его впроголодь кормятъ такой дрянью, отъ которой отвернулся бы и дворовый бродячій песъ. Такъ писалось изъ агитаціонныхъ соображеній, а на самомъ дѣлѣ все обстояло совсѣмъ иначе. "Кровожадная" реакціонная власть можетъ быть и была таковой когда-нибудь, можетъ быть, но теперь, теперь это была блѣдная тѣнь власти. Высшіе сановники до того растерялись, до того напуганы были тревожной волною послѣднихъ событій, что готовы были смотрѣть сквозь пальцы на чудовищное злодѣяніе, совершенное Мардаріемъ. Тюремныя, судебныя и административныя власти получали однѣ и тѣ же директивы: "Никакихъ нажимовъ! О репрессіяхъ нечего и думать! Не такое время! Нельзя вооружать противъ себя демократію..." Режимъ по отношенію къ узнику долженъ быть гуманный и мягкій. И дѣйствительно, тюрьма оказалась для преступника лѣтнимъ курортомъ какимъ то, а не тюрьмою. Большая свѣтлая комната, не камера, а именно комната. Окно большое, настоящее окно не было забрано рѣшеткою. Арестантъ цѣлый день, гуляя взадъ и впередъ, провѣтривалъ комнату, держа настежь окно и выглядывая внизъ на улицу съ третьяго этажа. Подъ окномъ собирались толпою мужчины и женщины, поклонники и поклонницы Мардарія. Полицейскіе...» (Варшава, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

И. С. Лукашъ. "Домъ усопшихъ". Глава 15-я (1923)

Иван Созонтович Лукаш«А Глѣбъ плыветъ въ облакахъ... Окунается въ багряныя глубины озеръ, всплываетъ, качается по тихимъ лагунамъ, прорывается сквозь облака въ стылыя, прозрачно-синія прогалины и видитъ блѣдное мерцаніе звѣздъ, дрожащихъ далеко-далеко за глубокими, холодными водами, — и вотъ снова находятъ, вѣя медлительнымъ жаромъ, багряныя, облачныя громады, и снова качается, — плыветъ Глѣбъ, въ огненныя сіянія, къ заревамъ, къ заревамъ... Крылья бѣлыя вѣютъ у самого лица, и вдыхаетъ Глѣбъ теплую струю крылинаго дыханія и хочетъ открыть глаза, очень хочетъ открыть глаза, чтобы увидѣть, — кто щекочетъ ему нѣжнымъ своимъ опереніемъ, кудрями крыльными, — и губы, и вѣки, и лобъ... И чувствуетъ Глѣбъ, что все въ немъ прозрачно, легко все, и пронизано огненными сіяніями, — только есть одно мѣсто, совсѣмъ маленькое мѣстечко, какъ точка, что горитъ, рветъ и жжетъ раскаленнымъ углемъ. Онъ не знаетъ, гдѣ это раскаленная боль. Онъ плыветъ, онъ ищетъ гдѣ боль. "Вотъ здѣсь... Вотъ... Вотъ тамъ, гдѣ есть грудь. У меня есть грудь. А въ груди больно. Въ груди". Глѣбъ открываетъ глаза. Онъ въ палатѣ, надъ его койкой окно, и онъ завернутъ въ коричневое одѣяло. Онъ безсильно и медленно водитъ руками по одѣялу, у шеи, и на груди. А сестра Зоя обхватила ему голову. Сестра Зоя что-то съ нимъ дѣлаетъ, спину колетъ ему. Темныя вѣки Глѣба тяжело помигали и полуоткрылись. Глѣбъ силиться улыбнуться, шевелятся его засохшія въ бурую корку губы. Глѣбъ хочетъ сказать, какъ хорошо, что...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

И. С. Лукашъ. "Домъ усопшихъ". Глава 16-я (1923)

Иван Созонтович Лукаш«Зоя помнитъ, какъ у нихъ въ госпиталѣ помиралъ одинъ чекистъ. Всѣ знали, что тамъ, на волѣ, былъ онъ звѣремъ и садистомъ. Съ папироской въ зубахъ людей онъ разстрѣливалъ и говорили, что папироснымъ огнемъ зрачки прижигалъ замученнымъ людямъ, говорили, что о голыя плечи женщинъ, женъ офицерскихъ, умолявшихъ о пощадѣ мужьямъ, — онъ свои папиросные окурки тушилъ. Помиралъ чекистъ отъ рака желудка, и противно было подходитъ къ его койкѣ, — такъ смердѣло его сѣрое тѣло. А вѣдь и чекистъ, коротко повизгивая, звалъ ее и не то жаловался, не то просилъ пожалѣть, какъ всѣ: "Не уходи... Сестреночка... Не уходи, не уходи". А за что же ей жалѣть его, звѣря? Но — пусть ей никто не повѣритъ, — а ей было жаль и чекиста... Очень давно это было. Она вспоминаетъ, что очень давно, когда жили всѣ изо дня въ день, когда окна булочныхъ были завалены бѣлымъ хлѣбомъ и сдобными розанчиками, когда выходили газеты и электричество у нихъ въ квартирѣ горѣло, а покойный мужъ, Павелъ Семеновичъ, получалъ изъ Москвы "Русское Слово", — очень давно, когда мужъ еще не былъ боленъ и служилъ въ страховомъ обществѣ "Надежда" и говорилъ ей часто о государственной думѣ, о произволѣ министровъ и часто обижался на нее, что не хочетъ она читать "Русскаго Богатства"... Странный былъ человѣкъ ея мужъ... И когда раздражался онъ на нее — очень зло приподымалась у него верхняя губа, а зубы скалились. А раздражался онъ часто и за все. И злилась Зоя, что...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...