Большой Герб Российской Империи

Молитвы о спасеніи Россіи

Герб Российской Империи 1817-1831«Го́споди Бо́же, Спаси́телю на́шъ, къ Тебѣ́ припа́даемъ сокруше́ннымъ се́рдцемъ и исповѣ́дуемъ грѣхи́ и беззако́нія на́ша, и́миже отврати́хомъ Твое́ благоутро́біе. Отступи́хомъ бо отъ Тебе́, Влады́ко, и за́повѣдей Твои́хъ не соблюдо́хомъ, ниже́ сотвори́хомъ, еще́ же и попусти́хомъ прикосну́тися Пома́заннику Твоему́. Сего́ ра́ди разгнѣ́вался еси́ на наро́дъ на́шъ, просте́рлъ еси́ ру́ку Твою́ и воспла́кася земля́ на́ша и болѣ́зни сме́ртныя объя́ша на́съ. Гла́домъ, ску́достію и нестрое́ніемъ порази́лъ еси́ страну́ на́шу и да́лъ еси́ на́съ на попра́ніе враго́мъ на́шимъ. Ума́лихомся па́че всѣ́хъ язы́къ и бы́хомъ поноше́ніе да́же до коне́цъ земли́. Вѣ́мы оба́че, я́коже наказу́еши на́съ, я́ко Оте́цъ сы́ны, да скорбьми́ обрати́ши на́съ къ Себѣ́, тѣ́мже въ покая́ніи зове́мъ Ти́: оста́ви на́мъ до́лги на́ша и изба́ви на́съ отъ вра́гъ на́шихъ. Бо́же си́лъ, Царю́ ца́рствующихъ и Го́споди госпо́дствующихъ, при́зри ми́лостивымъ о́комъ на лю́тѣ стра́ждущую Це́рковь на́шу Россíйскую, уста́ви гоне́ніе, огради́ ю́ моли́твами святи́телей ея́ и вѣ́рныхъ служи́телей олтаря́ Твоего́. Ты́ вѣ́си, Всемилосе́рдый, бѣду́ на́шу, слы́шиши рыда́ніе всего́ наро́да на́шего, стена́нія си́рыхъ, вдови́цъ и младе́нцевъ непови́нныхъ, зри́ши мно́жество изгна́нныхъ и въ го́рькихъ рабо́тахъ су́щихъ, му́чимыхъ и тма́ми те́мъ погиба́ющихъ. Пощади́ на́съ грѣ́шныхъ, Го́споди, умилосе́рдися надъ Оте́чествомъ на́шимъ, мно́гіе го́ды въ порабоще́ніи безбо́жнымъ власте́мъ стра́ждущимъ...» (Парижъ, 1939.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

И. С. Лукашъ. "Домъ усопшихъ". Глава 18-я (1923)

Иван Созонтович Лукаш«И былъ одинъ изъ троихъ, что лежали въ той туберкулезной палатѣ, — другомъ моимъ, во всѣ долгіе дни нашего дѣтства. Былъ онъ другомъ моимъ, и пачка его сѣрыхъ, предсмертныхъ писемъ, наскоро писанныхъ карандашомъ, дошла до меня сюда изъ Россіи, и однимъ дыханіемъ его написалъ я весь "Домъ Усопшихъ". Былъ онъ другомъ моимъ до первыхъ лѣтъ нашей юности, когда, на одиннадцатомъ году, повезъ меня отецъ на всю зиму въ казенный пансіонъ московской гимназіи. Былъ онъ милымъ другомъ моимъ во всѣхъ играхъ и во всѣхъ сказкахъ, что выдумывали мы, глядя другъ другу въ горящія вдохновеніемъ очи. И всегда онъ былъ первымъ зачинщикомъ и въ играхъ и въ сказкахъ, а въ дракахъ на сосѣдскомъ дворѣ мы защищали другъ друга, безстрашно и честно, какъ львята. Помню, какъ забрались мы однажды въ полдень, по занозистому канату въ малярную люльку.., что была наискось отъ нашего двора. Помню, какъ забрались мы въ люльку и стали легонько отталкивать ее отъ стѣны и раскачались въ ней такъ, что грохнули вмѣстѣ съ люлькой оземь, накрѣпко вцѣпившись въ канаты... Хорошо еще, что низко была подвѣшена люлька, но все-же до синевы контузили мы тогда себѣ спины. Потирали ихъ здорово, въ обѣ руки, но молчали, не глядя другъ на друга, и не плакали, а потомъ порѣшили зашить одинъ на другомъ свои рубашенки, чтобы отцы не замѣтили нашего баловства. Но, по правдѣ сказать, отцы все равно все замѣтили и, какъ слѣдуетъ, выпороли насъ. И помню я, какъ завѣшивали...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

И. С. Лукашъ. "Домъ усопшихъ". Глава 17-я (1923)

Иван Созонтович Лукаш«Въ концѣ госпитальнаго двора, за облитыми цементомъ помойными ямами, сзади слѣпой стѣны желтаго больничнаго корпуса, въ узкомъ проходцѣ, заваленномъ лазаретной рухлядью, — ржавыми желѣзными кроватями, досками, гніющими зеленоватой плѣсенью, и сѣрыми, протлѣвшими тюфяками съ бурымъ вылѣзшимъ волосомъ, — есть узкая, окованная дверца въ подвалъ. Подъ ржавымъ, желѣзнымъ навѣсомъ есть десять скользкихъ, всегда влажныхъ ступенекъ внизъ, площадка, и кованая дверка. А надъ дверью ввинчена на четыре винта въ стѣну чугунная черная доска: "Домъ Усопшихъ". Разставлены мѣрно и широко стариннаго литья буквы. Можетъ-быть, черная доска ввинчена на четыре винта еще при Николаѣ I, а то и ранѣе, въ тѣ старинныя времена, когда знали люди учтивую вѣжливость и тихое уваженіе, какъ къ живымъ, такъ и къ мертвымъ. Можетъ быть, привинтили чугунную доску еще въ тѣ времена, когда оборонялся Крымъ отъ англичанъ и французовъ и сюда, въ воинскій гошпиталь, подвозили съ бастіоновъ телѣги, нагруженныя мертвецами въ солдатскихъ балахонахъ, похожихъ на арестантскіе сѣрые халаты... Тамъ, за слѣпой, желтой стѣной больничнаго зданія, недалеко отъ подвала, гдѣ-то тамъ, за угломъ высокаго забора, — есть боковая госпитальная калитка, что выходитъ на пустыри. Глухой ночью рокочетъ глубоко и разсерженно у калитки громадное чудовище грузовика. Ночью сбрасываютъ съ грузовика на пустырь не то глухія бревна, не то глухіе мѣшки. И звукъ...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Н. Н. Брешко-Брешковскій. Романъ "Ряса и кровь". Глава 28-я (1925)

Николай Николаевич Брешко-Брешковский«На скамьѣ подсудимыхъ Мардарій обращалъ на себя вниманіе своей елейностью. Да, онъ былъ необыкновенно елеенъ. Во всемъ: и въ улыбочкѣ, во взглядѣ, во всѣхъ своихъ неторопливыхъ движеніяхъ. Онъ какъ бы заявлялъ собою, всѣмъ своимъ видомъ заявлялъ: "Убилъ, — убилъ, не отрицаю, но, люди добрые, смотрите на меня, какой я кроткій, незлостливый... А добросердечность моя такая — даже букашку, жалкую Божью тварь — и ту пальцемъ не трону..." Враги и диузья неодинаково относились къ этой, Мардаріемь источаемой елейности. Друзья говорили: "Вотъ видите, какъ онъ чистъ душой! Развѣ преступникъ могъ бы такъ ясно, такъ всепрощающе глядѣть на свѣтъ Божій? Не могъ бы!.." Враги, тѣ спѣшили подчеркнуть: "Вотъ чудовищное лицемѣріе! Дальше некуда! Сентиментальный убійца, разыгрывающій чуть ли не пастораль... Вотъ, вотъ прослезится! Но не отъ раскаянья, нѣтъ, а отъ избытка таящихся въ его груди нѣжныхъ чувствъ... Кокетка! Кокетка въ рясѣ!.." Въ самомъ дѣлѣ, чувствуя себя центромъ вниманія и еще какого вниманія! — подсудимый кокетничалъ, прихорашиваясь, жеманно вертя головой и расчесывая металлическимъ гребнемъ мягкіе, жиденькіе, какіе то грязно-сѣрые волосы. Фотографы-корреспонденты были въ отчаяніи. На дворѣ — ясный ликующій день, а въ этомъ залѣ полумракъ и "защелкнуть" Мардарія въ моментальномъ снимкѣ небольшого аппаратика, — съ большими не пускаютъ сюда, — нечего и думать. Гораздо вь болѣе выгодныхъ условіяхъ очутились...» (Варшава, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Н. Н. Брешко-Брешковскій. Романъ "Ряса и кровь". Глава 27-я (1925)

Николай Николаевич Брешко-Брешковский«Процессъ обѣщалъ быть изъ ряду вонъ выдающійся. Такимъ, какого не запомнятъ и старожилы, только для того и существующіе, впрочемъ, чтобы никогда ничего не запомнить. Жаждавшихъ попасть въ маленькій, низкій и подслѣповатый залъ окружного суда было такое множество, такое, что не только этотъ залъ, а и самый большой манежъ въ столицѣ не вмѣстилъ бы всѣхъ. Входные билеты раздавались съ исключительнымъ разборомъ. Пришлось отказать даже многимъ заграничнымъ корреспондентамъ, которыхъ понаѣхала тьма-тьмущая. Лишь представители самыхъ вліятельныхъ французскихъ, англійскихъ и американскихъ газетъ получили мѣста. Площадь передъ зданіемъ суда усѣяна тысячной толпою. Наряды пѣшей и конной полиціи не могутъ справиться съ этой буйной человѣческой гущей и она шумитъ и волнуется, какъ море. А отовсюду изъ болѣе глухихъ кварталовъ, съ отдаленныхъ окраинъ и даже изъ сосѣднихъ деревень напираютъ все новыя и новыя группы людей. Нужно ли говорить, что большевики и вѣрные во всемъ ихъ друзья соціалисты не могли упустить такого удобнаго случая. Они сѣяли панику, разжигали классовую ненависть, забрасывали грязью убитаго Варнаву, превозносили убійцу... И при этомъ — звѣрскія, изступленныя лица, митинговые выкрики, митинговая жестикуляція. — "Товарищи, неужели мы допустимъ, чтобы свершился этотъ судъ буржуазныхъ палачей надъ идейнымъ демократомъ-монахомъ, представителемъ новой церкви, человѣкомъ, который нашъ, нашъ по духу"...» (Варшава, 1925.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Аэлита". Глава 34-я (1923)

Алексей Николаевич Толстой«"Сынъ Неба, Сынъ Неба", — позвалъ тоненькій голосъ. Гусевъ и Лось подходили къ усадьбѣ со стороны рощи. Изъ лазурныхъ зарослей высунулось востроносое личико. Это былъ механикъ Аэлиты, мальчикъ въ сѣрой шубкѣ. Онъ всплеснулъ руками и сталъ приплясывать, личико у него морщилось, какъ у тапира. Раздвинувъ вѣтви, онъ показалъ спрятанную среди развалинъ цирка крылатую лодку. Онъ разсказалъ: — ночь прошла спокойно, передъ разсвѣтомъ раздался отдаленный грохотъ, и появилось зарево. Онъ подумалъ, что Сыны Неба погибли, вскочилъ въ лодку и полетѣлъ въ убѣжище Аэлиты. Она также слышала взрывъ, и съ высоты скалы глядѣла на пожарище. Она сказала мальчику: — Вернись въ усадьбу и жди Сына Неба, если тебя схватятъ слуги Тускуба — умри молча; если Сынъ Неба убитъ, проберись къ его трупу, найди на немъ каменный флакончикъ, привези мнѣ. Лось, стиснувъ зубы, выслушалъ разсказъ мальчика. Затѣмъ, Лось и Гусевъ пошли къ озеру, смыли съ себя кровь и пыль. Гусевъ вырѣзалъ изъ крѣпкаго дерева дубину безъ малаго съ лошадиную ногу. Сѣли въ лодку, взвились въ сіяющую синеву. Гусевъ и механикъ завели лодку въ пещеру, легли у входа и развернули карту. Въ это время, сверху, со скалъ, скатилась Иха. Глядя на Гусева, взялась за щеки. Слезы ручьемъ лились у нея изъ влюбленныхъ глазъ. Гусевъ радостно засмѣялся. Лось одинъ спустился въ пропасть къ Священному Порогу. Будто крыло вѣтра несло его по крутымъ лѣсенкамъ, черезъ узкіе переходы и мостики...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

А. Н. Толстой. Романъ "Аэлита". Глава 33-я (1923)

Алексей Николаевич Толстой«Лось и Гусевъ, протянувъ руки, осторожно двигались въ затхлой и душной темнотѣ. — "Заворачиваемъ". — "Узко?" — "Широко, руки не достаютъ". — "Опять какія-то колонны". Не менѣе трехъ часовъ прошло съ тѣхъ поръ, когда они спустились въ лабиринтъ. Спички были израсходованы. Фонарикъ Гусевъ обронилъ еще во время драки. Они двигались въ непроглядной, нѣмой тьмѣ! Туннели безконечно развѣтвлялись, скрещивались, уходили въ глубину. Слышался иногда четкій, однообразный шумъ падающихъ капель. Расширенные глаза различали неясныя, сѣроватыя очертанія, — но эти зыбкія пятна были лишь галлюцинаціями темноты. — "Стой". — "Что?" — "Дна нѣтъ". Они стали, прислушиваясь. Въ лицо имъ тянулъ слабый, сухой вѣтерокъ. Издалека, словно изъ глубины доносились какіе-то вздохи, — вдыханіе и выдыханіе. Неясной тревогой они чувствовали, что передъ ними — пустая глубина. Гусевъ пошарилъ подъ ногами камень и бросилъ его въ темноту. Спустя много секундъ донесся слабый звукъ паденія. — "Провалъ". — "А что это дышитъ?" — "Не знаю". Они повернули и встрѣтили стѣну. Шарили направо, налѣво, — ладони скользили по обсыпающимся трещинамъ, по выступамъ сводовъ. Край невидимой пропасти былъ совсѣмъ близко отъ стѣны, — то справа, то слѣва, то опять справа. Они поняли, что закружились, и не найти прохода, по которому вышли на этотъ узкій карнизъ. Они прислонились рядомъ, плечо къ плечу, къ шершавой стѣнѣ. Стояли, слушая усыпительные вздохи...» (Берлинъ, 1923.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. Повѣсть "Казаки". Глава 26-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Хозяинъ, пріѣхавъ получить деньги за квартиру и узнавъ о богатствѣ и щедрости Оленина, пригласилъ его къ себѣ. Старуха ласково принимала его, и со дня вечеринки Оленинъ часто по вечерамъ заходилъ къ хозяевамъ и сиживалъ у нихъ до ночи. Онъ, казалось, по-старому продолжалъ жить въ станицѣ, но въ душѣ у него все перевернулось. День онъ проводилъ въ лѣсу, а часовъ въ восемь, какъ смеркалось, заходилъ къ хозяевамъ, одинъ или съ дядей Ерошкой. Хозяева ужъ такъ привыкли къ нему, что удивлялись, когда его не было. Платилъ онъ за вино хорошо, и человѣкъ былъ смирный. Ванюша приносилъ ему чай; онъ садился въ уголъ къ печи; старуха, не стѣсняясь, дѣлала свое дѣло, и они бесѣдовали за чаемъ и за чихиремъ о казачьихъ дѣлахъ, о сосѣдяхъ, о Россіи, про которую Оленинъ разсказывалъ, а они разспрашивали. Иногда онъ бралъ книгу и читалъ про себя. Марьяна, какъ дикая коза, поджавъ ноги, сидѣла на печи или въ темномъ углу. Она не принимала участія въ разговорѣ, но Оленинъ видѣлъ ея глаза, лицо, слышалъ ея движеніе, пощелкиваніе сѣмечекъ и чувствовалъ, что она слушаетъ всѣмъ существомъ своимъ, когда онъ говорилъ, и чувствовалъ ея присутствіе, когда онъ молча читалъ. Иногда ему казалось, что ея глаза устремлены на него, и, встрѣчаясь съ ихъ блескомъ, онъ невольно замолкалъ и смотрѣлъ на нее. Тогда она сейчасъ же пряталась, а онъ, притворяясь, что очень занятъ разговоромъ со старухой, прислушивался къ ея дыханію, ко всѣмъ ея движеніямъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. Повѣсть "Казаки". Глава 25-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«"Какъ же ты своего постояльца не знаешь?" — сказалъ Бѣлецкій, обращаясь къ Марьянкѣ. — "Какъ же его знать, когда къ намъ никогда не ходитъ?" — сказала Марьяна, взглянувъ на Оленина. Оленинъ испугался чего-то, вспыхнулъ и, самъ не зная, что говоритъ, сказалъ: "Я твоей матери боюсь. Она меня такъ разбранила въ первый разъ, какъ я зашелъ къ вамъ". Марьянка захохотала. — "А ты и испугался?" — сказала она, взглянула на него и отвернулась. Тутъ въ первый разъ Оленинъ увидалъ все лицо красавицы, а прежде онъ видалъ ее обвязанною до глазъ платкомъ. Не даромъ она считалась первою красавицей въ станицѣ. Устенька была хорошенькая дѣвочка, маленькая, полненькая, румяная, съ веселыми карими глазками, съ вѣчною улыбкою на красныхъ губкахъ, вѣчно смѣющаяся и болтающая. Марьяна, напротивъ, была отнюдь не хорошенькая, но красавица. Черты ея лица могли показаться слишкомъ мужественными и почти грубыми, ежели бы не этотъ большой, стройный ростъ и могучая грудь и плечи и, главное, ежели бы не это строгое и вмѣстѣ нѣжное выраженіе длинныхъ, черныхъ глазъ, окруженныхъ темною тѣнью подъ черными бровями, и ласковое выраженіе рта и улыбки. Она улыбалась рѣдко, но зато ея улыбка всегда поражала. Отъ нея вѣяло дѣвственною силой и здоровьемъ. Всѣ дѣвки были красивы, но и сами онѣ, и Бѣлецкій, и денщикъ, вошедшій съ пряниками, — всѣ невольно смотрѣли на Марьяну и, обращаясь къ дѣвкамъ, обращались къ ней. Она гордою и веселою царицей...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...

Большой Герб Российской Империи

Л. Н. Толстой. Томъ 2-й. Повѣсть "Казаки". Глава 24-я (1921)

Лев Николаевич Толстой«Было 5 часовъ утра. Ванюша раздувалъ голенищемъ самоваръ на крыльцѣ хаты. Оленинъ уже уѣхалъ верхомъ купаться на Терекъ. (Онъ недавно выдумалъ себѣ новое удовольствіе — купать въ Терекѣ лошадь). Хозяйка была въ своей избушкѣ, изъ трубы которой поднимался черный густой дымъ растапливавшейся печи; дѣвка въ клѣти доила буйволицу. "Не постоитъ, проклятая!" слышался оттуда ея нетерпѣливый голосъ и вслѣдъ затѣмъ раздавался равномѣрный звукъ доенія. На улицѣ, около дома послышался бойкій шагъ лошади, и Оленинъ охлепью, на красивомъ, невысохшемъ, глянцевито-мокромъ, темно-сѣромъ конѣ подъѣхалъ къ воротамъ. Красивая голова Марьяны, повязанная однимъ краснымъ платкомъ (называемымъ сорочкой), высунулась изъ клѣти и снова скрылась. На Оленинѣ была красная канаусовая рубаха, бѣлая черкеска, стянутая ремнемъ съ кинжаломъ, и высокая шапка. Онъ нѣсколько изысканно сидѣлъ на мокрой спинѣ сытой лошади и, придерживая ружье за спиной, нагнулся, чтобъ отворить ворота. Волоса его еще были мокры, лицо сіяло молодостью и здоровьемъ. Онъ думалъ, что онъ хорошъ, ловокъ и похожъ на джигита; но это было несправедливо. На взглядъ всякаго опытнаго кавказца онъ все-таки былъ солдатъ. Замѣтивъ высунувшуюся голову дѣвки, онъ особенно бойко пригнулся, откинулъ плетень воротъ и, поддержавъ поводья, взмахнувъ плетью, въѣхалъ на дворъ. "Готовъ чай, Ванюша?" крикнулъ онъ весело, не глядя на дверь клѣти; онъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...